– Илья, ты в тридевятое царство, что ли, ходил? – спросил я, приблизившись и склоняясь к его болтающейся голове. – Ты домом будешь заниматься или всё, завязал?
Он схватился за перекладину и спрыгнул.
– Да ты понимаешь, я ведь на секунду отошёл – за гвоздями, восьмидесяточку для пола. А там у магазина прямо на ступеньке – человек! Глаза – как туча с молоком, зубов нет, волос нет почти, но все, что есть, – дыбом! – принялся докладывать он, глядя чуть мимо меня, на воображаемый портрет. – Он, понимаешь, заметил, что у меня сдача в кулаке, и косится на неё. Ну даю ему эту сдачу, там немного. Он сразу побежал в ларёк, купил папиросы и меня догоняет. Это мне, говорит, в дальний путь. Ну и разговорились. Он, оказывается, из дурдома, который в монастыре. Нас, говорит, выселяют, а я, мол, тут с молодости. Пойду, говорит, куда-нибудь… А у меня как раз блокнотик был с собой, случайно! Очень захотелось, чтоб он себя увидел – как тебе сказать? – хорошим, здоровым! Ну набросал, показываю, понравилось ему вроде. Только где, говорит, мои зубы? Какие зубы! Даже если б и были – у тебя ж на портрете рот закрыт! Он, конечно, совсем не в себе!.. – Илья махнул рукой и улыбнулся, вспоминая. – Я тебе его глупости не буду пересказывать. Потом он говорит, пойдём-ка, Друга моего нарисуешь. Ну пошли. Ну и я там, у ворот, ещё друга набросал. Потом нянечка вышла. Её тоже…
Я молчал. Наплывала гроза. Зелёный пейзаж холмов обдало синим. На западе явственно пророкотал гром, и вдруг я понял – это не закончится никогда. Сломаются карандаши – найдутся краски, уедет интернат – прилетят журавли. И никогда не будет мне никакого дома.
– Костя, ну а что же было делать? Так и отпустить его, чтобы шёл человек сиротой среди целого мира? – оправдывался Илья, начиная уже пугаться моего молчания.
– Сиротой? – наконец проговорил я. – Тебе всего-то было работы – пол да потолок! А ты что делаешь? Ты, брат, на пленэр приехал или чего?
Я отфутболил кусок доски, попавшийся под ноги, и зашагал куда глаза глядят. Тут грозовой порыв, сверкнув во всё небо, со стоном согнул деревья. Закрапало. Я остановился и посмотрел на тучу. Прямо в глаза мне из чёрного неба мчался мутный хрусталь дождя. Ещё мгновение я оставался сухим, а затем сгинул в дыму водопада. Илья бросился укрывать рубероидом сложенные на крыльце доски. Я собрался было в бытовку – но нет, гнев не избыт!
– Ты посмотри, что творится! – ринувшись за Ильёй к крыльцу, крикнул я через ливневый грохот. – Зальёт же всё к чертям! Крыши нет, ни черта нет, а ты бродишь! А ну давай, топай сюда! Недоговорили!
Колина липа швыряла через забор обломки веток в чуть наклюнувшейся листве. Моё тело, словно бы потяжелевшее от намокшей одежды, жаждало военных действий.
Илья бросил рубероид и поспешно спрыгнул с крыльца под бурлящие пули дождя.
– Стой и слушай! – орал я, с трудом сдерживаясь, чтобы не тряхнуть его за шкирку. – Ты у нас молодец, хороший человек! Художник, да? Сочувствуешь заключённым! Сочувствуешь инвалидам! Класс! Супер! А отвечать за работу кто будет? Тебе первого встречного жалко! А на то, что у человека от твоего разгильдяйства жизнь может рухнуть, тебе чихать!
– У какого человека? – растерялся Илья.
– У такого человека! – прохрипел я, сливаясь с грохотом ливня. – А кто я, по-твоему? Лошадка? Собачка?
Гнев и гроза, сойдясь в одну стихию, разрывали меня. В глинистых ямах вскипала под ударами ливня кофейная пенка, и я понимал в отчаянном бессилии, что ничего не могу поделать с этим бедламом. Не могу выключить дождь и высушить стройплощадку, не могу даже просто запретить Илье отвлекаться от дела. Меня надули, как ребёнка!
Под гром я орал ему о моих, о том, что осенью будет поздно звать сюда Лизу, потому что у неё – школа, первый класс! Звать надо летом! Майя и Лиза – это моя семья! Это то, чего у меня нет, но должно быть. И летом они должны приехать в наш – прекрасный – новый – дом и принять его как свой! Дом – это моя последняя спичка. Если от неё не загорится – всё, считай, я замёрз в степи!
– Слушай, ну к июлю с полами-то и крышей мы справимся! Переночевать можно будет! – через дождь прокричал Илья.
Нет, этот дурачок не понимал!
Я нагнулся и, выковыряв кусок глины, смял свою клокочущую ненависть в «снежок».
– Какая – на хрен – крыша?!
Илья с ужасом проследил мой жест.
– Ты мне на кучке стружек предлагаешь счастье строить? Или ты думаешь, кто-нибудь будет ждать, пока ты всех перерисуешь? Ты мне жизнь запорешь, дурак!
– Я просто думал, сроки – это не главное! – вконец перепугавшись, залепетал Илья. – Я думал, главное – чтобы дом получился живой, хороший! А когда уж он выйдет – дело второе. Но я теперь всё понял! Будем спешить. Правда, дом-то большой. Чтобы за лето всё с иголочки и проконопатить – это всё-таки вряд ли…
– Вряд ли? – Я крепко сдавил в ладонях комок рыжего теста. – А почему в январе ты мне этого не сказал? Почему ты не сказал мне этого в марте? Почему ты кивал, что чуть ли не за весну всё сделаешь?
Грохот струй занавесил мир. Я был как во сне, где всё можно, но мне не хотелось изысков. Хотелось вмазать ему и спустить с холма – как с лестницы. Я хлестал и чеканил, что вышвырну его, если он будет себе позволять бродить. Мне плевать, что он Иринин родственник.
Илья слушал, сокрушённо качая головой, словно не желая верить в происходящее, и вдруг выставил ладонь к моей груди:
– Нет! Больше не говори!
Зря он это сделал. Я принял жест, как отмашку, и собрался хорошенько его встряхнуть, но Илья перехватил мою руку.
Я пришёл в себя, сидя в ливневой жиже. Илья склонился надо мной. В его мокром, промытом дождём лице были вина и сочувствие. Ясное дело, это вам не офтальмолог-пацифист. Деревенский парень, плотник, некоторые вещи срабатывают на рефлексе.
– Костя, ты как, нормально? Я нечаянно, испугался просто. Ты как-то так грозно надвинулся… Умыться тебе принести или так, дождичком? Ты не волнуйся! К августу доведём до ума пару комнат – например, гостиную, коридор и какую-нибудь спальню. Уберём всё и уедем на время, пока твои будут, чтобы вам не мешать. А остальное потом.
Я сплюнул землю, вытер лицо рукавом и, поднявшись, зачавкал по вспененным лужам к бытовке. Меня подташнивало, потому что я отравился. Приступом гнева травишься.
Только обсохнув и отлежавшись, я понял: это было лучшее столкновение из возможных! Здорово, когда люди всеми способами проламываются к пониманию друг друга, рубят толщу несовпадающих представлений о мире и оказываются наконец в одной плоскости.
Вечером, когда настало время зажигать свет, в мою дверь постучали. На порожке стоял Илья, держа в руках заляпанный краской дощатый ящик.
– Спрячь куда-нибудь, пожалуйста, чтобы я не отвлекался! – проговорил он и опустил ящик на пол бытовки. – Вернёшь, когда закончу. Тут краски, уголь, – всё. Выбрасывать я уж не буду, жалко. Ты убери, а потом отдашь.
Я глянул на него в духе Пети – с романтическим высокомерием и произнёс:
– Не торопись пока что. Пойдём покурим.
Мы вышли на крыльцо. Небо над ельником, за который упало солнце, было светлым, как новая серебряная монета, и по всей ширине участка блестела вода. Конечно, я не древний японец, но всё же не раз замечал за собой: созерцание нерукотворной красоты гасит волю к личному счастью. Так и на этот раз подумалось: не надо настаивать. Илья простодушен. Скорее уж это ему, а не мне, Бог подскажет, к какому сроку будет нужен дом. Если и вообще нужен.
– Знаешь, – заговорил Илья. – Вот когда картину пишешь, иногда чувствуешь – устал, нет душевной полноты, и бросаешь. А потом вдруг раз – и всё дописал до капли. Я как-то думал, что и с домом так можно. Но, конечно, нет, с домом нельзя, ты прав! – заключил он сокрушённо. – Ты только знай – это не от пренебрежения к тебе. Мне ведь и самому надо побыстрей развязаться. Маме надо сердце лечить очень серьёзно. Ты же видел её. А у нас даже на исследования, если бесплатно, запись за несколько месяцев, да и вообще – разве чего добьёшься? Оля говорит, лучше бы в Москву. Ждёт вот, когда хоть какие-то деньги будут. Разве я этого не понимаю? Понимаю. А всё равно с рисунками этими как больной… Так что ты мне правильно мозги промыл. Буду работать, как человек. Ты ящик-то мой спрячь получше, чтобы я не нашёл! – и он смятённо оглянулся на дверь бытовки, за которой исчезло его богатство.
Я дослушал его, и вдруг мне стало всё ясно. Так ясно, как редко бывало. Я понял, что должен сделать.
– Значит, так, – сказал я, закуривая с максимальной невозмутимостью, какую только мог изобразить. – Завтра поедешь со мной и получишь авансом всё, как договаривались, за вычетом доли Серго. Отвезёшь своим, пусть лечатся – нечего ждать. Вернёшься и будешь работать.
Илья взметнулся, как костерок, совершая всем существом протестующий жест, но я не дал ему говорить.
– Раньше надо было думать! Разболтал – теперь помалкивай.
– Костя, да ты-то тут при чём? Это наше с Олей…
– При чём я или нет – это мне судить, а не тебе! – оборвал я его. – И мой внутренний голос мне говорит – попал ты, брат! Если что – будешь до смерти виноват, что знал и бездействовал! Так что всё, поговорили.
Илья умолк и вдруг, не сдержавшись, вольно, счастливо улыбнулся.
– Знаешь, как Олька обрадуется! Даже не представляешь, как! Прямо уже предвкушаю… – и вдруг, склонив голову, ткнулся лбом мне в плечо.
– Слушай, иди давай! – огрызнулся я, слегка одеревенев, а впрочем, радуясь, что он хотя бы не грохнулся на колени – с него станется!
Через пять секунд он уже весело нёсся по лужам к дому – наверно, звонить своим.
