Делал ли Илья что-нибудь? Случалось, я заставал его за работой. Но тут пришла Пасха, Коля ринулся навёрстывать, что недогулял в пост, и уволок за собой моего плотника – бродить по окрестным посёлкам. С этих прогулок непьющий Илья возвращался хуже хмельного Коли – обилие «мотивов», желание и невозможность зарисовать всё совершенно одурманивали его.
А однажды Коля умудрился затесаться на свадьбу. По его свидетельству, Илья так быстро и дивно нарисовал невесту с женихом, что вмиг образовалась очередь из гостей – на портрет.
С той гулянки Илья вернулся под утро и вышел на клич Серго, зримо пошатываясь от усталости и впечатлений. Само собой, я не обрадовался его полуспящему виду.
Илья принял моё хмурое молчание близко к сердцу и сразу доложил, что на свадьбе разговорился с девицей из села Буйнова – да так, что сам не заметил, как пошёл на заре провожать её в неблизкий край. Рассказывая, он набросал карандашиком портрет своей новой знакомой. Главным и, возможно, единственным достоянием её лица была юность. Из прочих достоинств Анюты Илью особенно тронул тот факт, что её брат сидит в тюрьме. «Понимаешь, за ерунду! Мухлевал там чего-то с запчастями от сельхозтехники. Если б он в войну хлебные карточки таскал – тогда бы другое дело. А так никого ведь человек не убил, не покалечил!» – сокрушался он.
Рассказ Ильи не вызвал во мне сочувствия. Меня и вообще начала угнетать его наивная, без разбора, открытость, струящаяся по окрестностям Старой Весны влюблённость во всех.
Да что там – угнетать! По правде сказать, мне хотелось посадить Илью на собачью цепь, чтобы он не шлялся, а делал, что велено: клал крышу, ставил окна и двери, стелил полы. Лето с Лизкиными каникулами приближалось ко мне, как враг, а я по милости Ирининого брата всё ещё был безоружен.Тем временем пришло светлейшее время года – имя моей жены. На заправке ко Дню Победы мне выдали ленточку, а в булочной, в углу торгового зала, мы с Мотькой соорудили подмостки из нескольких сколоченных вместе дощатых ящиков. Мотька уверяла меня, что такая сцена – это «винтаж». Теперь у меня был повод потребовать Лизу девятого в булочную – на праздник, посвящённый подвигу её прапрадеда.
– Хорошо, мы приедем! – с неожиданной лёгкостью согласилась Майя. – Мне в любом случае надо с тобой встретиться. А дом как, уже готов? А то у Лизки до двенадцатого выходные. Я могла бы тебе её оставить, если у тебя там нормально, тепло. А мы с Кириллом…
К счастью, я уже не услышал, точнее, не смог воспринять, куда они с Кириллом намылились ехать без Лизы. В голове застряла пуля: готов ли дом?
В тот день я сбежал из булочной рано – в обед и всю дорогу думал о стройке. Осколок в моём мозгу искривил пространство Старой Весны. Всё происходящее заколебалось и поменяло пропорции. Средний темп стал казаться мне черепашьим, задумчивость – хамством, дружелюбие – ложью.
Тем страшнее был прилив одуряющей злости, когда, войдя на участок, я не увидел Ильи. «Да в магазин вроде побежал», – сказал Серго.
Прошёл час, другой. Над соседним холмом засинело полотно идущей на нас грозы. Оно было обширно – во весь горизонт. Прекрасно! Польют дожди – прямо внутрь дома без крыши. Потом будем ещё месяц сушить – и так без конца.
Несвойственным мне стремительным шагом я облетел деревню и спросил, увидев через забор Ирину, не в курсе ли она, где мне поискать Илью.
– А что случилось? – Она распрямилась, держа в руке измазанный торфом совочек.
– Да говорят, в магазин ушёл – третий час уже закупается!
Ирина воткнула совок в грядку и, подойдя к калитке, лирически взялась за колышки.
– Костя, вы не сердитесь. Он, наверно, человека какого-нибудь встретил и рисует. Он людей видит, как через солнце, понимаете? И поэтому любуется ими. Вот как я всеми травками любуюсь – что со мной поделаешь! А ведь у него ещё и Божий дар!
– А нимб над ним не светится? – спросил я.
