Хорошо быть солдатом, когда у тебя вместо собственной воли – приказ. Хорошо подхватить знамя и, выполнив долг, упасть, сражённым пулей. Но даже просто упасть со знаменем мне не светит, потому что у нас его нет. Не представляю, что за знамя можно пошить из материала нашего времени. Разве только попросить Илью – пусть нарисует хоругвь вечного свойства. Только вот я не подходящий для неё знаменосец – духом слаб. Скорее бы открыли пажковский комплекс – займусь нормально спортом, буду плавать…
Эти и подобные мысли посещали меня все первые дни осени, пока я работал в пекарне или просиживал штаны в кабинете. Денёчки тянулись в глубь сентября, к дате бракоразводного процесса, и мало отличались один от другого.
Чтобы как-нибудь разнообразить новый виток пустоты, я выпросил у Коли его портрет и разместил его над крохотной Мотиной сценой, рядом с портретом прадеда, который Илья списал с фотографии.
– А кто это? – иногда спрашивали меня, и я с наслаждением врал:
– Мой прадед и его однополчанин.
Маргоша смотрела на рисунки с досадой. Ей казалось, что из-за них наша булочная совсем отстанет от времени.
– Устроил балаган плюс музей боевой славы! Брал бы хоть тогда за входной билет! – однажды высказалась она.
Должно быть, я ответил не слишком вежливо, потому что Маргоша сразу же перешла на личности:
– Знаешь, шеф, после твоего переселения в деревню у тебя исковеркались ценности! Осознай, что ты делаешь! Собственному бизнесу ставишь палки в колёса!
– У меня исковеркались ценности, – признал я с охотой. – И что дальше?
– А дальше то, что у тебя развалится бизнес!
– Развалится бизнес. И что? Рубят рощи, срезают холмы. Судят невиноватых. Кланяются ворам. У меня развалится бизнес – что в этом такого?
– Как что? Заховайко из пожарной инспекции третий месяц ждёт, когда ты ему дашь на лапу! Надоест – закроет на хрен твои печи! – выкрикнула Маргоша, и в её голосе задребезжали слёзы.
Сказать по правде, в преддверье развода мне было наплевать – закроют или нет. Но я затевал булочную не один. Наше маленькое предприятие было единственным Маргошиным ребёнком. Понятно, что она переживала.
– Маргош, я схожу к Заховайко, – пообещал я. – Схожу, не сердись. Только сначала разведусь, ладно?
Между тем Мотина страсть к булочному театру, не дав желаемых плодов, потихоньку угасла. Артистам предстояло ещё отыграть обещанный публике «испепеляющий перфоманс» по рассказам Хемингуэя, но новых афиш Мотя уже не развешивала. Ранним вечером в день представления сотрудница Анюта пришла ко мне в кабинет с тряпками и брызгалкой – мыть окна. Поворчав немного – мол, такие дела надо делать с утра, – я вышел во двор покурить. Переулок, на излёте которого в гнезде из пыльных кустов пряталось Мотькино обиталище, был весь засыпан сбитыми шквалом ветками. Я смотрел внимательно, не мелькнёт ли вдали фигурка артистки Матвеевой, и, должно быть, впал в «медитацию», потому что даже не заметил, как во дворик въехала машина. Пете пришлось оглушить меня сигналом, чтобы я обернулся.
