– Он мне учиться не даёт! Жизнь хочет задавить! – крикнула она, срываясь в сип. – Скажите хоть вы ему! Чёрту такому! – и, в бешенстве замахнувшись, швырнула ведёрко в мокрую стену избы.
После дождя, покуривая с Колей у лавочки, я узнал, что нынешним утром Катька явилась к отцу с требованием выделить средства на обучение в неком продвинутом художественном училище. Оказывается – вот не подумал бы – ей было уже пятнадцать. Название учебного заведения Коля забыл, но озвученная дочерью сумма продолжала жечь его сердце звёздной недосягаемостью.
Первую половину сигареты Коля бранился, а затем, осекшись, умолк. Как если бы зрелище пройденной жизни, мелькнувшее на поворот головы, потрясло его своей целинной беспутицей.
Я сказал Коле, что если на то будет его родительское согласие, я готов оплатить Катькино обучение – в качестве личного вклада в русскую культуру.
– Да какая там ещё… Это Илья её сбил! Вот как змея-то с ним гонять! – махнул он рукой. – Мать её целит в банковский колледж, отложила там чего-то на первую пору… Ясно дело, Катька ей про такое и не заикнётся. А мне – так можно! – сказал он с обидой.
Мы помолчали, медитируя на дымок.
– А ведь у меня, так сказать, день рождения сегодня! – вдруг объявил Коля и взглянул с огоньком.
– Сколько ж тебе стукнуло? – спросил я.
Залысина у него была значительная. Он и вообще выглядел не молодо, но при этом был безусловно юн. Как будто юного человека обваляли в горестях жизни до неузнаваемости.
– Да уж до Пушкина, Александра Сергеича, дорос! – сказал он и прибавил, блеснув очами: – Может, в город сгоняем, на озеро? Так, для души?
– Не могу, Коль, прости. Нет настроения, – сказал я.
Коля сник, потухли очи. Он побрёл по расквашенной ливнем дороге, я потянулся за ним. Как-то ярко в чистом, похолодавшем воздухе сверкнул промытый купол аквапарка. Вокруг него уже навели кое-какой порядок. Зато подальше, на склоне соседнего холма, вздыбилась и застыла волной рыжая глина. Оставшиеся в живых берёзы были выстроены в извилистую аллею, окаймлявшую будущую лыжную трассу.
– Тошно мне на родине выходные проводить, – сказал Коля. – Как взгляну – меня терзать начинает: а вдруг земля сама этого хочет?
– Это как? – уточнил я.
– Ну как вот хотел народ сначала царя, потом хотел советскую власть, так вот теперь ему требуются все эти парки-аквапарки. Они, может, народу нужны по судьбе? По судьбе они нужны, вот что я думаю! – уверенно заключил Коля. – Я кого ни спрошу – все довольны. Да, говорят, облагородимся, работа будет, то, сё. А они ведь тоже – дети земли, не хуже меня. Так, может, их желание – это её желание? Может, ей надо вот так теперь – умереть! Может, она на лавку легла под образа, а Пажков – её смертушка?
– Кто лёг под образа?
– Кто! – разгорячился Коля. – Деревня!
Я посмотрел на Колю и вдруг сильно, до сердцебиения, удивился, что он говорит со мной человеческим языком. Если бы он мычал медведем, шумел листвой, гудел стволами, хотя бы даже трактором тарахтел – это больше соответствовало бы сказочному содержанию его речи. Но Коля изъяснялся на довольно чистом русском, к которому приучил его товарищ детства Николай Тузин. Я растерялся.
– Хочу работу поменять, – объявил вдруг Коля. – Катерине надо, видишь, средства.
– И куда собрался?
– Пойду к Пажкову. Он меня звал! – сказал он и выдержал мой изумлённый взгляд. – Ну чего уставился! Завтра пойду!
Тут в углах его губ я приметил движение. Елки-палки! Да ведь Коля шутил! Это была шутка, самая смачная и сердечная, какую только он смог придумать.
– Давай, может, и я с тобой! – сказал я и с удовольствием пронаблюдал, как поплыла наконец в улыбке Колина обманно хмурая физиономия.
