В двух словах я рассказал моим друзьям о том, как простил Кирилла и обидел Майю, как сказал, что не буду дёргать Лизку и, мол, вообще мне дела нет…
– Наврал и получил по шее? – догадался Илья, и в голосе его послышалось облегчение.
– Ладно, ты погоди пока, не грузи его, – сказал Петя. – Пусть покурит лучше! – и сунул мне ещё сигарету.
Как-то по-новому оглядевшись, я почувствовал, что в непосредственной близости Харибды нет. Конечно, она не ушла совсем, но хотя бы временно затаилась, давая мне продышаться. Пахло свежим осенним полем и опятами. «Боже, милостив буди мне грешному», – по-суфлерски подсказали мне звёзды. А на алый Марс, низкий и угрожающий, натянулись, откуда ни возьмись, облака.
– Лавочек теперь напилить можно! – сказал Петя, взглядывая в проём калитки на бурелом разбитого бруса.
Ему жалко, конечно, было меня, дурака, но он не подавал виду, держал себя спокойно, без сочувствия. Как если бы превращённый в руины дом был нормальным делом, вроде стопочки коньяку после прений с начальником.
– Я, Плюх, на недельку его от вас увезу. Нечего ему тут делать, – решил Петя. – А мои бойцы пока завал разберут. Костя, ты как, не против? Заодно сыграем тебе с Тёмычем нашу программу – оценишь! Он в Москве сейчас.
Мне было нечего возразить на Петино райское предложение. Человек берёт меня под свою ответственность, хочет спасать. Как я могу быть против?Когда мы сели в машину, он сразу включил музыку. Шагом, прозрачным и ёмким, как мера всему, над миром взошла мелодия из любимых Петиных «гольдбергов». Её вёл Гленн Гульд, чудак из Торонто, трогательно подпевая своей игре.
Надо признаться, я неплохо отлежался у Пети. Он возвращался с работы не поздно, много играл, но при этом не забывал позаботиться о моём душевном здоровье. Забота заключалась главным образом в том, что он таскал меня ужинать куда-нибудь, где кормят на убой. Кроме того, я был дважды удостоен чести присутствовать на его домашних репетициях с прибывшим в Москву Тёмушкиным. Мне не понравился этот парень с затравленным взглядом, этакий свихнувшийся физик в старомодных очках. Виолончель его, правда, говорила человеческим голосом.
В свободное от Петиных мероприятий время я «наносил визиты». Первый был к родителям. Я хотел скрыть от них происшедшее, но не смог. Вошёл – и сразу повинился.
Отец не прокомментировал новость ни единым словом. Только качнул головой и как-то поблёк, наверное, считая и себя виноватым в случившемся. Мамина реакция была веселее отцовской.
– Это хорошо! – порывисто сказала она, кладя ладонь мне на руку. – Это знак, что ты вернёшься в Москву, будешь с нами – вот что я думаю! Чёрт с ним, с домом!
Я решил не развеивать её иллюзий и провёл отличный вечер в стиле ретро – с папой за шахматами. Остаться у родителей ночевать после всех моих новостей показалось мне стыдно. Я соврал, что мне надо в булочную.
Провожая меня, уже в дверях, мама сказала:
– Ну и что же: зима на носу, а ты опять в бытовке? Твою комнату, конечно, завалила Лизка – ну и слава богу, пусть у девочки будет место. Но я могу отдать тебе свой кабинет! Выгребу барахло…
Я остановился и посмотрел на маму. Её лицо было напряжено и измучено неразрешимыми задачами, которые в последние годы я накидал ей. Кабинет был маминой душой. В нём она находила то, чего не дали ей мы с отцом: красоту, ясность мысли, благородство целей. И вот она готова была вымести свои книги, возможность уединения – всю свою спасительную параллельную жизнь, лишь ради того, чтобы заманить в Москву одного придурка!
Не найдя никаких слов, я поцеловал её и уехал.
А ещё через день, поднабравшись мужества, отправился к Майе – просить прощения за грубости, которые наговорил во время последней встречи.
Мы условились пересечься в родительском дворе, вечером, когда они с Кириллом приедут забирать Лизу. Я сказал, что никакого холода сердца, конечно, нет. Но бояться меня не нужно – доставать никого не буду, как обещал.
