Неизвестно, сколько я спал, но проснулся мгновенно – словно меня окатили водой. Сердце упало в живот, как на американских горках, и застыло в районе солнечного сплетения.
Даже не знаю, как описать происшедшее со мной. Свернувшись комком на скользком камне дивана, я чуял, как меня засасывает в бездну, с каждым мигом всё более плотную, землисто-тяжкую, в небытие без малейшей частицы Бога. Со всех сторон меня сдавливали бесконечные тонны «бренности», я немел под ними, глотая последний воздух.
Мне стоило неимоверных усилий выпростать из-под гнёта спасительный вопрос: может быть, есть кто-то, ради кого я должен оказать сопротивление? Мама? Да, мама, само собой. Не могу же я сдохнуть раньше родителей! По отношению к ним это была бы подстава…
Почуяв некоторую свободу, я сел, зажёг подсветку на телефоне и дотянулся до выключателя. Вспыхнула голая лампа под потолком. Из крохотной форточки пахло сырой золой, прелой листвой – это дышала, поджидая меня, откатившаяся на пару метров Харибда. Я взял с подоконника кружку и глотнул вчерашнего кофе.
Вдруг смешная мысль о бегстве пришла мне в голову: я решил, что дождусь самого мощного наката страха и сразу вслед за ним, пока «они» будут «перезаряжаться», домчусь до дома, где спит Илья.
Сказано – сделано. Худо-бедно высвободив дыхание, я рванул во мрак и, споткнувшись о брусину, вспомнил, что дома нет!
Не было дома, и не было в нём Ильи – один поломанный страшной бурей лес. Я замер, всей своей животной природой чуя под ногами вязкую смерть. Заорать? Ну уж нет, не дождётесь. Погодите, сейчас отдышусь – и умру, как воин.
На этой героической мысли белый огонь ударил по мне, разгоняя мрак. Шатнулся и через секунду уверенно взял меня в свой ослепляющий луч.
От забора в глубь участка, спотыкаясь об обломки кораблекрушения, шёл Петя и материл меня от всего сердца. Я внимал его ругательствам, как пению ангелов. Ещё миг – и трясина небытия у меня под ногами снова стала твёрдой землёй. Петя взял меня за шиворот, вероятно, желая, возобновить свой монолог, но вместо этого отпустил и обнял.
Не помню, сказал ли я ему что-нибудь. Вряд ли. То, что мы дышим и чувствуем, что живой человек примчался на помощь, казалось мне случайностью, которая не продлится дольше мгновения.
Крепко прихватив меня за плечо, шаря фонарём по завалам, Петя двинулся прочь с участка.
– Выскажись! – велел он дорогой.
Я молчал, не находя в себе никакой мысли.
– Выскажись! – сильно тряхнул он меня. – Просто скажи, что чувствуешь! Это нужно!
Я напряг силы, стараясь соскрести со своего разорённого дна самое главное, и вымолвил:
– Всюду смерть.
– Смерть? – переспросил Петя. – А может, это тебе приснилось? Пойдём в машину, расскажешь поподробнее. Плохие сны надо рассказывать.
Мы вышли за калитку, на свет пажковских прожекторов. Петя достал из багажника спортивную сумку, выудил оттуда ветровку и велел надеть. Я был в одной футболочке и подрагивал уже заметно.
– Ну психанул, с кем не бывает! – объяснил он, сунув мне сигарету, и заботливо поднёс зажигалку. – А психует, брат, знаешь ли, каждый по средствам. Был бы ты бедный безработный и семеро по лавкам, пожалел бы домик. Спалил бы, вон, как некоторые, рояль…
Пока мы курили, из Колиной калитки вылетел Илья. Я обрадовался ему – два ангела лучше одного. И сразу почувствовал себя уверенней. Даже откуда-то взялись слова.
– Ты понимаешь, сам, своими руками, взял и отстегнул карабин! И, естественно, рухнул! – сказал я то главное, что не мог почему-то сформулировать в разговоре с Петей.
– Ты про какой карабин говоришь? – со всей серьёзностью спросил Илья.
Как всякий нормальный сумасшедший, я отлично знал свою «легенду» и ответил не задумываясь: карабин – это моя семья. Промежуточное звено между грешным мной и этим, как его… слушай, Илья, не владею я твоей богословской лексикой!
– А как же ты его отстегнул? – с сочувственным любопытством спросил Илья.
