На Колиной лавочке, чуть поодаль разрухи, я пришёл в себя. Темнело, замерла без движения чёрная липа, и Илья с заплаканным лицом сидел на корточках возле лавки, глядя на меня снизу вверх, словно боясь пропустить прощальное движение губ.
Вокруг толпилось ещё несколько человек, мешающих мне видеть землю и небо. Далёким фоном пели их голоса. Я не разбирал слов. Зато прозрачный, золотистый голос ветра лился в уши и казался голосом друга. Я закрыл глаза, чтобы избавиться от докучливой толпы.
Кто-то подошёл ко мне со спины и взял за плечи.
– Только вы, мой дорогой, ни о чём не жалейте! – произнёс голос Тузина. – Будьте правы! Будьте правы!
Мне подумалось вдруг, что сегодня или завтра Николай Андреич уедет из нашей деревни. Мы больше не увидимся. Бессознательно я поднялся с лавочки и протянул ему руку. Он удивлённо её пожал, и массовка растворилась – остался один Илья.
Я постоял, качнулся и для надёжности снова сел. В кармане заиграл Петин звонок. Вместе с пачкой сигарет я вынул телефон и ответил.
– Костя, ну ты чего? Ты там в порядке? – спросил он в такой живой тревоге, как если бы был моей мамой.
– Петрович, приезжай и шашлычок захвати! – сказал я, не узнав свой обморочный голос. – У меня дров теперь – завались! Костерок забабахаем!
– Да еду уже! Мне про тебя Ирина звонила. Еду!
Я сунул в зубы сигарету и задумался. То есть думать мне было не о чем. Вся моя система координат обрушилась вместе с домом. Я был занят тем, что пытался сообразить, как обойтись с ближайшими минутами и часами. Куда их деть?
Может, «забыться и заснуть»? Тут мне вспомнилось, что у меня есть бытовка.
Я огляделся и, увидев рядом Илью, сообщил ему свою мысль. Высплюсь, а утро вечера мудренее.
– Вот молодец! Правильно! – улыбнулся он, чуть не плача. – Пойдём, я тебя провожу! Ты только там особо ни на что не смотри. Смотри вон лучше на осень! – и, направляя меня за плечо к дороге, кивнул в высоту – как будто осень была не временем года, а полётом цапли, которым стоило полюбоваться.
Я взглянул в указанном направлении и там, где село солнце, увидел порванные тряпки берёз. Невесть откуда налетевший ветер трепал их отяжелевшую ткань, запевая на порывах Лемешевским тенором.
Мне казалось, что мы идём очень медленно – не идём даже, а неслышно колышемся. Илья то и дело понадёжнее перехватывал моё плечо, опасаясь, чтоб я ненароком не ухнул в бездну.– Я всю жизнь думал: вот почему всё в человеке отзывается на осень и на весну, вообще на природу? Как вышло, что всё тут создано точно по нашему вкусу? – говорил он торопливо, как будто боялся, что я прерву его и не дам высказать главное. – А однажды в армии вылез из бункера – там как раз осень была – и догадался: просто у нас с Богом одинаковые представления о прекрасном! Мы с ним родственные души! Ведь сказано – «по образу и подобию»! Представляешь, мир создан родственной нам душой! Ты вот вдумайся в это! И как поймёшь – тогда сразу и легче!
Я покорно внимал его невероятной проповеди и всё-таки не чувствовал в сердце ничего похожего на то, о чём говорил Илья.
