Я поднял голову – по второму этажу перекатывался из комнаты в комнату благодатный топот и визг. Лизка, Лизка! Вот мы и побыли вместе. Я с Ириной на кухне, ты с Мишей – в играх и беготне.
Спустившись на мой призыв в гостиную, Лиза пощупала свою кофточку на спине и озабоченно произнесла:
– Мне на улицу нельзя – я вспотела.
– Вот что значит девочка! – умилялась Ирина, переодевая Лизу в извлечённую из рюкзачка запасную кофту. – Разумный, созидательный человек! Не то что эта наша вторая бракованная половина! – и, взяв полотенце, нежно вытерла Лизкин лоб и затылок.
Наконец мы собрались.
– Ещё приеду! – твёрдо обещала Лиза, целуя по очереди Ирину и Мишу. Я был восхищён её чувством такта, простой, не стеснительной доброжелательностью к новым друзьям.
Они вышли проводить нас до калитки.
– Лиза, мы тебя будем ждать! – влюблённо пропела Ирина. И разрумянившийся Миша махал нам вслед, улыбаясь как-то ошеломлённо – как будто, вынырнув из компьютерного сна, впервые увидел живую девочку.Пробравшись по рыхлому снегу, мы дошли до проклятой зелёной машины, у которой нас ждал Кирилл.
– Папочка, не грусти! – сказала Лиза, обнимая меня со вздохом, и я почувствовал, что ей было непросто отыграть этот вечер.
Я сам усадил её в детское кресло и, с трудом вспомнив, как застёгивается эта хреновина, сомкнул замки.
– Ну давай, шофёр, крути баранку! – сказал я Кириллу, захлопнув за Лизой дверцу.
Он смахнул со стекла остаток снега и, опустив щётку, поглядел мне в лицо:
– Слушай, Костя! Не пойму я тебя! Сколько вот пытаюсь – и нет ясности.
– Хочешь удостовериться, что я сволочь, и жить с чистой совестью?
– Вроде того, – кивнул он.
– Ну давай расписку тебе дам: «Я – сволочь».
Кирилл вздохнул и, сев за руль, хлопнул дверцей. Зажглись фары. Лиза помахала мне и принялась развязывать розовый шарф.
Я ждал. Темнело на глазах, хоть было ещё рановато для сумерек. Это наваливалась с востока снежная туча. Кирилл всё не отъезжал. А потом и вообще принялся говорить по телефону. Мне захотелось прыгнуть в свой джип и протаранить его дурацкую тачку, чтобы она кубарем покатилась с холма. Но и этого я не мог – в ней была Лиза.Они уехали, а я остался встречать метель. Под холмом включили два прожектора, освещающих территорию, обнесённую жёлтой сеткой. В их свете хорошо было видно тучу. Минут через пятнадцать – Кирилл с Лизой как раз должны были успеть доехать до шоссе – вьюга вступила в деревню. Это было именно то, что нужно, – я слился с ней душой. Лицо стонало от колючего снега, вихрями рвущегося на холм. В ушах позванивало. Насладившись вдоволь, я собрался было домой, но тут на подъёме в горку возник силуэт – фигура военного.
Человек мучительно брёл по дымящей снегом земле – любопытно, с какой войны? Плечо отягощала ноша, оказавшаяся по приближении спортивной сумкой. Добравшись до вершины холма, путник свалил её в снег и присел сверху, заметаемый чуть посверкивающей мукой. Николай Андреич, с возвращением!
Я окликнул его и пошёл навстречу. Он сразу засуетился, вскочил со своей сумки, как будто я был его долгожданным поездом. Ладонь, ледяная, как вода в январской Бедняжке, сжала мою, тоже успевшую подо стынуть.
– Грудь закройте, продует!
Тузин послушно запахнул шинель и, придерживая воротник у горла, в точности, как Ирина – шаль, проговорил:
– А я, Костя, еле добрёл! Ну и метёт! Глянул от остановки, думаю – утону! Но нет, погрёб. Дышу, как паровоз, и вдруг – нет воздуха! Как будто меня подушкой заткнули! Вот, слышите, что творится! Неужели стенокардия?
Он и правда говорил задыхаясь, с жадной тоской пытаясь забрать побольше воздуха.
– Нет никакой стенокардии. Забудьте! – сказал я строго. – Лучше расскажите, как съездили?
