Простуда в доме Тузиных. Рождество в доме Тузиных. Завтрак, обед, чай. Куда это годится? Вся моя человеческая несостоятельность отливалась в бег под их кров! И вот опять: по рассыпчатой тропе, прорубленной кем-то, может, Колей, в метельной целине деревни, мы с Лизой отправились туда, где живёт кошка.
На узкой тропинке, ведущей к тузинскому крыльцу, до нас долетел шорох. «Это кошка?» – шёпотом спросила Лиза и ошиблась. Никакая не кошка, а Ирина собственной персоной, как будто поджидая нас, мела обглоданным веничком снег со ступенек. Я поздоровался и спросил, можно ли показать моей дочери Лизе Ваську?
– Лизе? – со смесью удивления и улыбки переспросила Ирина.
И вот уж мы в доме, за нашими спинами повёрнут ключ. Попались! Ирина скинула тулупчик и склонилась, обдавая мою дочь весенним рыжим теплом. Лицо её сделалось нежно.
– Лиза! – влюблённо пропела она. – Ах! А вот у меня нет дочки! Можно я тебе помогу?
И со сладостной бережностью принялась развязывать шарф, снимать шапку с помпончиками, расстёгивать розово-серый пуховичок. Лиза стояла послушно, как большая кукла, позволяя прелестной тёте распеленать себя.
Пристроив на вешалке Лизины вещи, Ирина толкнула двери гостиной и крикнула в глубину дома.
– Миша! Спускайся живо! Смотри, кто пришёл! И Ваську, Ваську нам разыщи!
В синей гостиной с хрупкой мебелью и фотографиями на стенах было чисто, тепло, но Рождеством и не пахло. Можно было подумать, что Ирина, оставшись в одиночестве, растерялась: не напекла пирогов, забыла повесить на шпингалет окна бумажного ангела. Побитый столик был придвинут к стене и застелен скатёркой. На нём лежали вразброс вещицы из присланного Петей подарка. Тут же стояла самая простая ивовая корзинка с вязаньем – жёлтые и пушистые, как мимоза под микроскопом, клубки.
Ни мгновения не стесняясь, с врождённым тузинским обаянием, не утраченным даже в компьютерных перестрелках, Миша повёл Лизу наверх – показывать гостье своё одинокое детство.
– Ну вот, молодцы! – вздохнула Ирина и словно впервые заметила, что поблизости, на диванчике, присел кто-то ещё – я! Она оглядела меня одобрительно, как полезный предмет, и велела:
– А притащите-ка, молодой человек, дров! Любите греться – любите и дровишки таскать!
Дровишки – так дровишки! Я взял на кухне пусто громыхнувшее ведро с щепками на дне, накинул куртку и по заметённой тропе пошёл в сарай. Удивление бродило во мне. Вот я в чужой семье исполняю роль близкого родственника, какого-нибудь деверя или двоюродного брата. И от этого кажется, будто я не «уволен» из семейной жизни совсем, а просто временно сменил место службы.
Когда я вернулся, Ирина уже задвигала в духовку противень с обсыпанными сахаром яблоками. Заливистый смех-плеск, смех-золотая рыбка нёсся сверху. Это Миша и Лизка носились по обоим этажам дачи. Стонали перекрытия, гремели ступени. Кошка и голубь спрятались. Один Тузик недовольно булькал и покашливал.
Наконец и он затих, растянулся у ног севшей к столу хозяйки и, положив морду на лапы, совершенно по-человечески – задумчиво и горько – загляделся в прозрачную заслонку печи.
– Заколдованный человек, правда? – сказала Ирина. – Тузик, ты человек? Преданный, ворчливый старик, и сердечко уже барахлит! Да? – и внимательно посмотрела в глаза псу.
Тузик, засуетившись, встал на шаткие лапы – как старый слуга.
– Да лежи ты! – сказала Ирина. – Никто тебя не звал!
