мусорный бак, или гарбичную кучу (на предмет выбросить в него «ценный
экспонат») но, не найдя ничего подходящего, сунул каскетку в карман и
отправился домой…
Прошло, наверное, месяцев шесть после моей встречи с Л.А. Чиком, как
по не терпящим отлагательства семейным делам, я вынужден был уехать из
страны. Больше месяца отсутствовал в городе. Вернулся. Заказал такси и
доехал до дома. Таксист вытащил чемоданы и услужливо распахнул входную
дверь, которую тотчас же перехватил мой сосед по дому (шумный,
неугомонный собиратель новостей) Сергей Сергеевич Гомонов.
«Наша ВВС» – называют его эмигранты.
– Бог шельму метит! Не все скоту масленица! – не здороваясь, заговорил Сергей
Сергеевич. – В народе правду говорят, сколько веревочке ни виться, а конец
будет. И этому тоже конец пришел! И поделом!
– Кому конец? Какая ниточка? О ком вы говорите?
– О ком?! О Чике разумеется. Об этом ворюге! Об этом…
– А в чем дело? Что случилось!
– Случилось!? Случилось вот что. Аккурат после вашего отъезда пошел наш
Чик в дрековый магазин… ну в этот… как его? «вилидж» и поменял там свои
зимние ботинки на летние туфли. Ну, обменял и обменял, оно и понятно, будь
на улице лето, но ведь сейчас-то зима?! Выскользнул, он значится, из магазина
в этих пляжных сандалиях, а в тот день на дворе было что-то около тридцати в
минусе! Как вам?! Кроме того, заладилась, брат ты мой, натуральнейшая
метель! До дому же ему было идти ого-го! Оно и хорошую погоду с час
пеходралом, а уж в бурю так и более будет.
– Ну и? – поторопил я Сергей Сергеевича.
– Ну, и двухстороннее воспаление легких! – выпалило «Наше ВВС». – Теперь
вот лежит…
– Где лежит, – перебил я Гомонова, – в госпитале? В каком?
– Лежал в госпитале. Теперь лежит. – Сергей Сергеевич назвал городское
кладбище.
– Умееер? Каааак! Не моооожеееет быть! – безбожно заикаясь, заговорил я.
Сергей Сергеевич взбросил голову и указал пальцем в потолок:
– Почему не может? Еще как может! Сказано же в писании: не воруй!
– Да, причем тут писание!? Человек умер, а вы про писание! – укорил я Сергей
Сергеевича. – Вам, может быть, и не везет в жизни, что вы такой злой!
– Я не злой. Я справедливый, а писание как раз-то и причем! Не своровал бы,
так и не помер бы!
Я аргументированно возразил:
– Зачем ему, скажите на милость, воровать зимой летние туфли, да и еще
выхаживать в них!? Клептоманией он, возможно, и страдал, но идиотизмом -
нет! Тут что-то не так! Что-то не то… А какие на нем были туфли? -
поинтересовался я. – Плетеные сандалии? Такого коричневого цвета?
– А вы откуда знаете, – удивился Сергей Сергеевич, – вы же говорите, что только
с дороги?!
– Знаю, – уклончиво сообщил я, – я ж вам говорю, что в этом деле не все так
просто…
Леонид Александрович был человеком принципов!
Я подхватил свои баулы и направился к лифту.
– А я вам говорю, – кричал мне вслед С. С. Гомонов, – что все как в писании…
Дома, сбросив пальто, я включил компьютер и набрал в поисковой
программе фамилию гитариста, с которым Л.А. Чик некогда «обменялся»
обувью. День рождения его приходился на летний месяц, а вот первая
годовщина смерти выходила как раз на тот злополучный день, в который
заболел Л.А. Чик!
«Бедный, бедный Леонид Александрович! Ведь он, и впрямь, был человеком
принципов» – принялся рассуждать я. Как он тогда сказал… Традиция -
превыше всего! Отступишься в мелочах – потеряешь главное. Ах ты, Боже мой.
Подвижник! Сцепщик времен! Что же будет с его экспозицией!? Ах ты,
Боже…»
Я достал из холодильника бутылку «Столичной», налил рюмку и прочел
самопальную поминальную молитву…
Вскоре я узнал, что за неимением ни родных, ни близких, ни даже друзей
– вещи Леонида Александровича свезли на городскую свалку. Из всех
экспонатов его несостоявшегося музея осталась только бейсболка с черепом и
надписью под ним «Dream Baby Dream», которую я неизменно надеваю на день
рождения и день смерти Л.А. Чика.
Из давно необитаемой квартиры, что находилась в старинном с высокими
потолками, толстыми стенами, мраморной лестницей и чугунными балконами
доме, доносились звуки рояля.
Доведись специалисту оказаться у двери этой странной квартиры, то ему сразу
бы стало ясно, что он имеете дело с выдающимся явлением. Мастером с резко
очерченной индивидуальность. Она выражалась и в репертуаре, и в
технических приемах, и в трактовке произведений. Бах и Бетховен, Шуман и
Рахманинов и сочинения салонного характера. Особенно изумительно звучал в
исполнении невидимого пианиста ноктюрн соль минор (соч. 15 № 3)
Фредерика Шопена.
Прежде в этой квартире жила преподаватель музыки и аккомпаниатор
Елена Александровна Львова. Но она уж лет пять, как умерла или лучше
сказать переместилась в мир звуков, созвучий, гармоний и т. д. и т. п., которые
она страх как обожала и о которых любила побеседовать со знакомыми и
малознакомыми людьми.
– Музыка, – говорила она, хватая собеседника за пуговицу, и говорила так
горячо и проникновенно, что к концу разговора маленький предмет гардероба
оставался в ее цепких музыкальных пальцах – это, может быть, самое верное
доказательство существования Бога….
