В общем, помните одно- столица не терпит слабаков. В волшебном городе глаза есть и у стен, и у асфальта, и вам не кажется будто статуи двигаются- так и есть. Москва прорезана каналами прямиком из преисподней, неудивительно почему Воланд поехал изучать людей именно в Белокаменную. Москва полюбит вас, если вы знаете свои действия, цели и желания, если вы чисты душой и способны любить этот город больше себя самих. И любовь столицы не сравнится ни с чем- бульвары словно качают вас на руках, улыбаются памятники, а река блестит под вашим взглядом как-то необыкновенно. А не любят наш город слепцы и безумцы, чье сердце никогда больше не откроется ни для человека, ни для зверя. Отовсюду люди тянутся в Москву, и задумываются- а если Москва не для меня? Перестройте вопрос и спросите, себя- а если я не для Москвы?
Пятеро некогда лучших друзей двигалось по оврагам и лесам, Чехов, в силу своих закатанных глаз, постоянно падал и закатывал их еще сильнее, казалось будто вместо врача скоро будет ходячий мертвец с пустыми глазницами. Есенин видимо что-то напутал с картами, поэтому до злополучного оврага добраться компания не могла уже полчаса. Ваня заметно расстраивался, судя по тому как мутнело и становилось спокойнее его лицо, а у таких беспощадных эмоционалов как Хеттский, спокойное лицо обозначает волнение и тоску внутри сердца. И грустил Есенин не из-за того, что цель будто уходила все дальше, а из-за того, что может подвести друзей, ведь трое из них шагали с восторженными лицами. Страшнее всего для вечных лидеров расшатать свой авторитет, разочаровать тех, кто слепо доверился им как маячкам в темном заснеженном поле. На помощь приходил бесконечный Коровьев, чувствующий людей тонко и понимающий переживания друга, он кивал, улыбался и хлопал рыжего по плечу, проговаривая:
— Сень, видишь, как долго найти не можем? Значит точно заколдованный этот твой овраг.
Булгаков с Базаровым липли к картам и несколько раз попытались взять в свои руки всю ситуацию, на что получали огрызания Адама. В конце концов, когда Чехов выкинул уже штук пятнадцать своих никому не нужных замечаний, нога Есенина соскользнула по мокрой земле вниз, и он полетел кубарем на дно ямы, а потом, кое как не разбив голову о камни, измазавшись грязью и травой, поднялся и начал махать недоумевающим товарищам.
Первым к другу спустился Коровьев, похлопал его по спине и позвал остальных, боящихся слезть в овраг друзей. Адам с Ваней в последнее время стали необычайно близки, возможно так и должно было быть- из всей Свиты Есенин чувствовал родственность душ только с ним, и казалось, что лишь на него можно положиться. Скелеты в шкафах Адама мало пугали рыжего, он даже боялся осведомиться о них, а возможно лишь не хотел портить представление о единственном друге. А Коровьев действительно не видел смысла втыкать кухонный сервиз в спину Хеттского, он был слишком добр и хорош, чтобы предать того. Адам был первым, кто соглашался с авантюрами друга, он убеждал других присоединиться к этим похождениям, он был рядом тогда, когда остальным парням было плохо и да, возможно эмпатия в нашем мире качество исключительно женское, но Коровьев своей мягкости не стыдился. Есенин чувствовал себя нужным рядом с этим товарищем, сколько много сокрытых за улыбкой тайн вылил он ему словно компотом на белую рубаху.
Остальные юноши вскоре оказались внизу и устроились на камнях и земле, рискуя испачкать одежду.
— А что нам теперь делать, Вань? — пробормотал Базаров, утыкая глаза куда-то в землю и словно копая взглядом скважину.
— Просто ждать! И искать леших. — пожал плечами Есенин, словно говорил какую-то обычную истину.
— Бредятина какая-то. Полчаса шли сюда по лесам, ты чуть не сломал себе позвоночник, а все для того чтобы мы сидели на этих камнях и ждали чего-то, ты сам не знаешь чего? — Чехов сжал руки на плечах, укрывая себя в кокон от окружающей его глупости.
— Жень, пересядь на Гусь камень. Может от снобизма тебя вылечит. — огрызнулся Ваня.
— В точку. — Коровьев выставил пальцы пистолетиком, как бы подтверждая слова товарища.
— Вы хоть иногда можете не ругаться?
Коровьев, Чехов и Есенин разом повернули голову в сторону сжимавшего губы Булгакова и уткнувшегося в дерево лбом Базарова.
— Как собаки, честно.
— Он прав. — убрал пистолет из пальцев Адам и покраснел от стыда. — Я не менее виноват. Чехов, брат, прости.
Коровьев сам не понимал себя, он всегда был таким добрым, честным и хорошим, да и на первой стычке разрывал этих двоих, а теперь полностью на стороне Есенина. Держать швейцарскую позицию иногда сложно даже для такого хорошего парня как Адам.
