Игра затянулась. Смотря на то, что сели ребята в двенадцать дня, незаконченная игра в восемь звучала как-то гиперболизировано и абсурдно. Примерно через три часа игры товарищи вытрясли все свои кошельки и заначки, Чехов даже забрал деньги из собранного на оплату учебы в медицинском. Остальные участники Гротеска поняли, что никуда сегодня не выйдут, и как бы Булгаков не пытался остановить Есенина, у него ничего не получалось. Ваня постепенно начал побеждать, так что оба юноши орали и рвали на себе волосы из-за проигранных партий. Саша, Женя и Витя иногда заходили посмотреть, что происходит в новоиспеченном казино, и почти всегда видели одного из парней бьющегося головой о стену, а другого довольно покуривающего сигарету. Позиции менялись, азарт товарищей не пропадал.
— А я говорил… Ваня не первый раз играть садится, и когда доходит до крайнего абсурда способен поставить на кон свою жизнь. — задумчиво протянул Саша, разочаровано глядя на Есенина, готового побить Чехова за слишком явную удачливость.
И это произошло. Через неопределенное время из кухни раздались крики и оскорбления. Коровьев кинулся смотреть, что же происходит у этих двоих и замер, процеживая сквозь зубы ряды настолько неприличных слов, что мне даже стыдно их повторять. Ваня с Женей катались по полу, вбивая лица друг друга в него, вопили, перегинали руки друг друга. Кулаки Есенина облюбовали лицо Чехова и проходились по нему чуть ли не каждое мгновение. Врач бил в живот, отбрасывая злого как лев поэта, но тот мгновенно возвращался.
— Шулер чертов! Почему я только сел играть с тобой!
— Это я шулер? У самого в рукавах, наверное, столько карт!
— Да какой дурак будет в покере карты в рукава прятать?
Есенин снова отлетел в сторону, поднял голову и увидел замерших от шока друзей. Улыбнулся окровавленным ртом, ткнул Чехова, чтоб тот умерил свой пыл, и врач тоже обернулся к Гротеску лицом, украшенным синяком под глазом.
— Ребята, а у вас деньжат немного не будет, а то нам играть не на что. Ставки с наших денег маленькие… Неинтересно, понимаете?
— Нет, Ваня, мы не понимаем! Какие же вы идиоты, вы видите, что творите! — крикнул на них Коровьев, как вождь стоящий перед Булгаковым и Базаровым.
— Чего он мухлюет то… — промямлил Есенин.
— Ну и не очень-то и хотелось нам ваших денег! — рявкнул Чехов. — Вань, пошли думать, как быстро добыть деньги.
— Черт, ты мне кажется руку сломал…
— Ну как раз, со страховки придут! — воскликнул довольный Женя.
— Не сломал. Видишь, работает. Может тебе еще раз по лицу дать. — Есенин вскочил. — Есть план.
— Черт подери… — прошептал Коровьев, прикладывая руку ко лбу.
— Пойду у прохожих деньги просить! Вариантов нет. Только так! — поэт рванул с места, вылетел в дверь и поехал вниз по перилам.
Коровьев, не успевший его поймать, прислонился к стене, поднял голову и громко произнес:
— Сумасшедшим жить легко.
За одной проблемой пришла следующая: уже двенадцать часов ночи, а Есенина все нет. Булгаков не отрываясь глядел в окно, надеясь увидеть обожаемую фигуру, Коровьев бродил по подъезду, Чехов сидел, уткнувшись в колени, утверждая, что если что-то случилось, то по его вине. Базаров пытался поддержать всех троих. Ночь тянулась слишком долго, спать не мог никто. Витя обзванивал все больницы и морги, где его благополучно отправляли на все четыре стороны, Женя пытался успокоить себя тем, что возможно Ваня ввязался в какую-то смешную передрягу, как неделей ранее. Это не особо облегчало волнения Гротеска, но хотя бы появлялся положительный сценарий. Как пришел рассвет не заметил никто, ведь главного солнца рядом не было. Хуже всего было Булгакову. Он заперся на балконе, сел под сушилку для одежды и зарыдал. Плакал он сейчас невероятно часто, а все из-за Есенина. Востоковед не знал где он и с кем, все ли хорошо. Он нашептывал под нос великое стихотворение, которое читал ему Ваня:
— Дым табачный воздух выел… Комната- глава в крученыховском аде… Вспомни- за этим окном впервые… Руки твои иступленно гладил…
Строки этого прекрасного произведения, да и прочих сочинений Маяковского, всегда стояли в голове Саши. Есенин обожал певца революции всем сердцем и восторгом делился с Булгаковым.
— Кроме любви твоей мне нету моря… А я и не знаю где ты и с кем…
Слезы холодными ручьями резали лицо парня. Стыд за то, что он не смог остановить эту дурацкую карточную игру, смешался с горечью в глубине сердца.
— И в пролет не брошусь… И не выпью яда…И курок не смогу над виском нажать… Надо мной кроме твоего взгляда… Не властно лезвие ни одного ножа….
Булгаков свалил голову на плечо и, как ему показалось, задремал. Разбудила выбитая дверь на балкон, и Коровьев трясущий его за плечо.
— Живой? Выходи, вернулся твой поэтишка.
Саша вырвался из-под сушилки, бросился к рыжеволосому парню в центре прихожей, уткнулся лицом в шею, подобно коту, и замяукал слова прощения.
— Сашка, Сашка, ты дурак что ли? Чего ты, Сашка? — непонимающе обнимал его Есенин.
— А теперь, Ванечка, выкладывай где ты был. — рявкнул ему Коровьев и усадил за стол.
— Если вкратце: обручился, развелся. — пожал плечами поэт.
