– Ясно, – сказала Жанетт. – Эрик – лицемерный паразит. Но он не подвергался наказаниям, и в полиции – ни в Стокгольме, ни здесь, в Фалуне – о нем до сих пор не знали. Как вы относитесь к тому, что его подозревают в убийстве и попытке похищения?
Эрланд вяло улыбнулся.
– Пытаюсь это осознать.
– Значат ли для вас что-нибудь такие имена: Лола Юнгстранд и Йонни Бундесон?
Эрланд помотал головой.
– Никогда не слышал.
– А Пера Квидинга знаете?
Он удивленно взглянул на Жанетт.
– В смысле – писателя?
– Его самого.
– Я, конечно, слышал о нем… – Эрланд наморщил лоб. – А почему вы спрашиваете? При чем тут он?
Шварц смотрел на Жанетт; по напряженному выражению его лица она поняла, что он согласен с Эрландом: вопрос прозвучал по-дурацки.
Шварц откашлялся.
– Как вы в случае необходимости связываетесь с братом, если у него даже телефона нет?
– Никак, – ответил Эрланд. – Если мы встречаемся, то только на его условиях.
Ухабистая гравийная дорога уходила вглубь елового леса, огибала овраги, тянулась вдоль горных склонов. Минивэн, за рулем которого сидел Олунд, был приспособлен к таким условиям хуже пикапа Элисабет и уже начинал отставать. Главная проблема заключалась не в том, что местами дорога сужалась настолько, что ветки царапали борта машины; куда больше Олунда беспокоила подвеска: он опасался, что неровности дороги не пойдут на пользу ни амортизаторам, ни приводному валу.
Медленно вписываясь в поворот, изгибавшийся почти под прямым углом, он воображал себя на трассе в Вингокере, за рулем “сааба 99”, которому суждено было пасть смертью храбрых на народных гонках.
“Всему когда-нибудь бывает конец”, – подумал Олунд – и тут справа возник указатель. Белые буквы на синем фоне гласили: “Хаммарстрёммен”. Указатель, ведущий к частному дому, вполне успешно подражал государственному дорожному щиту.
Слева за лесом начинался луг с пожухлой травой, который метров через двести оканчивался возле хутора Туйи Хаммарстрём. Олунд увидел двухэтажный красный домик с белыми углами, выстроенный, наверное, лет сто назад, а то и больше. Пикап Элисабет стоял перед сараем в строительных лесах, который был раза в три больше дома. Когда они подъезжали, из сарая вышла немолодая женщина в рабочих штанах и цветастой косынке; она толкала перед собой тачку, нагруженную каким-то старьем. Женщина была маленькой и хрупкой, а тачка выглядела довольно тяжелой, но женщина без видимых усилий подкатила ее к стене, сняла рабочие перчатки и пожала Элисабет руку.
Часы на приборной доске показывали две минуты одиннадцатого. До захода солнца оставался час, но было еще светло, и Олунду это нравилось. “Заиметь бы здесь домик”, – подумал он, паркуясь рядом с пикапом. Ловить рыбу, гулять по лесу, сидеть на веранде с холодным пивом и наблюдать, как сумерки переходят в рассвет – вот это зрелище. И собаку неплохо бы завести.
Чарли высунул голову из окна пикапа, со стороны пассажирского сиденья. Улыбнувшись овчарке Элисабет, Олунд выключил зажигание, повернулся и посмотрел на Нино. Он никак не мог привыкнуть к новому имени мальчика, “Каспар” как будто въелось в голову.
Когда надзиратель откатил дверь, Нино встал и быстро вылез из машины. Туйя Хаммарстрём доставала снюс; жилистые руки казались непропорционально большими по сравнению с сухоньким телом, и Нино с любопытством смотрел на нее. Туйя сунула пакетик под губу и вытерла ладони о грязные рабочие штаны, после чего Элисабет стала знакомить ее с приехавшими.
Последним руку протянул Нино.
– Нино, – сказал он.
– Туйя… Может, помнишь меня?
Он кивнул.
– Туйя, пчелиная матка. Белый наряд и белый улей.
Олунду вспомнились объяснения Луве об афазии и проблемах с памятью. До того как Нино заговорил, Луве подозревал у мальчика избирательную немоту. А что, если и память у него избирательная? Если только такое бывает – “избирательная память”. Олунд пожалел, что так слабо разбирается в психологических терминах.
По дороге к дому Туйя стала рассказывать, что переделывает сарай в дом для своей дочери и ее семьи.
– Население Хаммерстрёммена увеличится с одного жителя до девяти. Совсем как в шестидесятые, когда в деревне занимались сельским хозяйством и хутор по ту сторону поля еще стоял.
Она остановилась на поросшем травой склоне за домом. Метрах в десяти от них, в тени двух яблонь, стоял белый деревянный улей.
– Кстати, вы нашли, где переночевать?
Элисабет покачала головой.
– На восемь миль вокруг – ничего.
– Тогда… Я почти закончила пару спален на верхнем этаже сарая. Так что если захотите переночевать – место есть.
– Годится, – сказал Олунд.
Остальные согласились, кроме Нино, который не отрываясь смотрел на улей. Олунд понял, что мальчик не столько смотрит, сколько слушает. Когда Нино подошел к улью, послышалось тихое жужжание. В щели между досками было видно, как внутри вяло ползают пчелы.
– Это неопасно, – тихо пояснила Туйя. – Роились они три недели назад, когда я его тут застала. Аллергией он точно не страдает, учитывая, как его искусали.
