Отец Ингара стоит передо мной, восхищенный собственным телом. Я не хочу думать, но все-таки думаю об Ингаре: в своей любви к нему я не сомневалась. Я любила его, как дышала. И отца его я ненавижу так же, как дышу.
– Иди же ко мне, – говорю я.
Валле придвигается, и я беру его орган в руки. Он совсем не как у Ингара. Слишком большой для меня и, как всегда, весь в каких-то кисло-затхлых желтоватых чешуйках.
Я медленно двигаю рукой вперед-назад, я знаю, что ему очень-очень хорошо и что вскоре он, как всегда, закатит глаза, потом зажмурится и громко застонет.
– Можешь испустить, где хочешь, – говорю я.
Под узлом шали к моему животу плотно прилегает холодная сталь. Под тканью вырисовывается лезвие – оно совсем рядом с налившимся кровью, раздвоенным навершием его органа.
Я опустошу его, этого сатану, выпущу из него всю кровь до последней капли, а ошметки его мужской гордости брошу на кухонный пол.
Под солнцем трещины в асфальте были не так заметны. Жанетт и Шварц сидели во дворике за фирмой Маркстрёма, за одним из столиков с лавками, какие ставят в парках и на школьных дворах. Жанетт провела пальцем по словам, которые кто-то давным-давно вырезал на дереве. “Backstreet boys сосут”, прочитала она. У входа обсуждали что-то двое криминалистов из полиции Даларны.
Именно из-за работы техников они с Шварцем не смогли допросить Эрланда Маркстрёма в его кабинете. Эрланд, осознавший, что его брата подозревают в двух убийствах и попытке похищения трехлетней девочки, сказал что-то полицейским и направился к ним. Несколько телефонных звонков доказали, что на время, когда были совершены оба преступления, у Эрланда имелось алиби. Интуиция не подвела Жанетт.
Брата Эрланда звали Маркстрём, он родился в Фалуне 14 ноября 1967 года.
Прописываясь в подпольном отеле на Кварнхольмене и собираясь похитить Клару Бундесон, он назвался Владимиром – именем, близким к его второму имени, Вальдемар.
Согласно общедоступной информации, Эрик “Владимир” Маркстрём не состоял в браке и не имел детей, о которых было бы известно; регистрация в реестре транспортных средств отсутствовала.
Эрланд сел напротив Жанетт и Шварца и кивнул на телефон Жанетт, лежавший на столе.
– Можно начинать.
Жанетт включила диктофон. Назвав время и место допроса, она попросила Эрланда поподробнее рассказать о брате, который был на два года старше его.
– Эрик всегда жил отшельником. Такого у него, например, никогда не было. – Он кивнул на мобильник Жанетт. – Да и городской вряд ли был. Эррки не любит людей, вот и с нами, семьей, общение, можно сказать, прекратил. За последние десять лет мы виделись считаные разы.
– Чтобы уточнить, для записи… Эррки – прозвище вашего брата, Эрика Маркстрёма?
Эрланд устало усмехнулся.
– Если хотите знать, я зову его Эррки, потому что его это бесит.
Жанетт кивнула.
– Когда вы виделись в последний раз?
– Прошлой весной. Он объявился и сказал, что ему нужны деньги. Я дал ему перекрасить офис и собрать новые стеллажи на складе в обмен на несколько тысячных. Он работал здесь пару дней.
– Значит, ваш брат – одиночка. А какой он вообще человек?
Эрланд вздохнул.
– Ну… Говорю же, у нас с ним сейчас неважные отношения, хотя я его знал молодым, и он вряд ли сильно изменился… Интеллектуал. По крайней мере, хочет таким казаться. Когда мы росли, он много читал. Сложные вещи, Ницше и всякое такое. Левак до мозга костей.
– В каком смысле левак до мозга костей? – спросил Шварц.
Жанетт уловила в его голосе некоторое раздражение. Эрланд, видимо, тоже.
– Коммунистическая литература, – пояснил он, скрестив руки на груди. – Плюс вечные разговоры про безусловный базовый доход и прочую хрень, чтобы лежать на диване и ничего не делать. Эррки сомневался, что я руковожу фирмой, и презирал меня за то, что я зарабатываю деньги. Сам он никогда по-настоящему не работал. Я предлагал ему постоянное место, когда дела у фирмы шли хорошо, но он начал меня подкалывать, спросил, сколько его зарплата будет стоить компании в целом, с налогами и страхованием. Я сказал, что это почти вдвое больше, чем его предполагаемая месячная зарплата, и он предложил платить ему эту сумму наличными, прямо в карман. Понимаете? Он как все левые. Громкие слова, красивые теории, но как доходит до дела, выясняется, что все это просто лицемерие и двойная мораль.
– А те несколько тысяч, что вы дали ему за работу прошлой весной? – спросил Шварц. – С них вы налог заплатили?
Эрланд фыркнул и снова провел рукой по аккуратному пробору, словно проверяя, не растрепались ли волосы.
– Эррки дай волю, и люди будут жить в лесу, на подножном корму. Он еще подростком был, а уже рассуждал, что жить надо не в обществе потребления, а в единстве с природой. Но это он только изображает себя независимым человеком, а на деле паразитирует на других. Спросите отца с матерью, сколько они на него тратили все эти годы, а заодно спросите, кто платит за них в пансионате для престарелых. – И он постучал себя по груди указательным пальцем.
