Делаю шаг к окну и вижу, что его захлопнуло сквозняком. Если я попытаюсь открыть, оно наверняка заскрипит. Тогда я ужом заползаю в пыльную тень под кроватью. На кухне снова брякает жестяной чайник – наверное, Валле наливает воду, чтобы заварить чай.
– Хватит о нем. С Ингаром как быть?
– Ингар решил сбежать. Никто не знает, что он устроил бы. Не дай бог сюда бы толпа народу явилась. Поэтому я его застрелил.
– А ты уверен, что он мертв?
– Уверен. С огнестрельным ранением в горах не выжить. До него наверняка уже волк или медведь добрались.
Я цепенею. Неужели Валле застрелил Ингара, своего собственного сына?
В животе узел. Я думаю о разоренном курятнике и о двух винтовочных выстрелах.
– Приглядывай за Стиной, – продолжает Валле. – Она точно здорова? Разговаривает сама с собой, а то встанет и улыбается без причины, а через секунду уже плачет.
– Она его любила.
– Может, лучше ей рассказать?
Пе не отвечает. Я слышу, как открывается дверца печи, как чиркает о коробок спичка. Потом с треском разгорается огонь.
– Скажем, что мы нашли его в лесу замерзшим насмерть, – предлагает Валле. – И что Старейшины сожгли тело. Тогда, может быть, она прекратит сходить с ума и начнет оплакивать его.
– Не знаю, сколько еще она сможет выносить голод, – говорит Пе.
– То есть она сходит с ума от голода?
– Может быть. Сомневаюсь, что ее вообще стоило впутывать.
Я кусаю костяшки пальцев, на глаза наворачиваются слезы. На кухне молчат. Вскоре до меня доносится запах чая – кисловатый запах хвои и сушеной брусники.
“Если не в этой жизни, – думаю я, – то в следующей”.
Ингар ждет меня на той стороне.
Не знаю, сколько времени я лежу под кроватью, ожидая, когда молчание прервется; кажется, не меньше четверти часа. Наконец Валле откашливается.
– Так и скажем, да?
– Что скажем?
– Что Ингар замерз насмерть и Старейшины его похоронили.
Я слышу, как отец вздыхает.
– Тогда так, – решает Валле. – Иди домой, а заодно попроси Асту прийти сюда.
Мать Ингара, конечно, оплакивает его. Чем ей утешиться? Если Аста, как и я, поймет, что во всей вселенной нет ничего сильнее любви, что любовь способна противостоять времени и пространству и переживет нас, тогда она вновь обретет способность улыбаться.
И тому есть веские доказательства: люди, да даже и животные, умирают – а мы не перестаем любить их.
Бывает, что мы любим их, умерших, еще больше.
Надо сказать это Асте, сказать как можно скорее.
Конечно, я до боли тоскую по Ингару, но я чувствую спокойную уверенность. Он здесь, со мной, в моих ночных снах, мы будем ждать друг друга тысячи лет. Нужно только запастись терпением, чтобы жить здесь, в юдоли скорбей.
Снова хлопает входная дверь, и через несколько минут появляется Аста.
– Все? – тихо спрашивает она.
– Все, – отвечает Валле. Потом они молча уходят в спальню и ложатся.
Я жду. Когда их дыхание переходит в хриплый храп, я осторожно выползаю из своего убежища. Хочу встать и задеваю ногой что-то, что лежит под кроватью.
Протягиваю руку, поднимаю. Похоже на обычную книжку, только на обложке ничего не написано. На ней маленький знак наподобие королевской короны. Переплет красной кожи – я такой никогда не видела: она совершенно гладкая. Я сую книжку за пазуху, открываю окно и вылезаю в ночь.
Когда я выхожу во двор, мне кажется, что над горами мерцает свет. Я замираю. Небо почти ясное, звездное, и я какое-то время стою, подняв голову.
Пояс Ориона, Телец, Большой Пес… Мой взгляд блуждает по небесному своду. Мне чудится гул северо-западного ветра, того самого, что может принести с голой вершины опасный буран. Гул превращается в глухой рокот, я вздрагиваю. Начинается снегопад, и я спешу домой.
Окно моей комнаты выглядит так же, как когда я уходила, его придерживает щепочка, а на кровати под одеялом виден “мой” силуэт из подушек и одежды – на случай, если бы ко мне заглянул Пе или Эм.
Кажется, здесь все, как я оставила. Прежде чем лечь, я зажигаю свечу и открываю книжку, которая издает слабый звук проклеенной бумаги.
Однажды Пе показал мне тетрадку с картинками, которые создал аппарат под названием фотокамера – это вроде коробочки, она улавливает свет и запечатлевает то, на что ее наводишь. В книжечке, которую я подобрала, именно такие картинки. На страницах обрезанные миниатюры, созданные фотокамерой, на них одна и та же очень красивая женщина. Одни изображения серо-белые, другие ярко раскрашены, и с каждой страницей женщина становится все старше и старше.
Интересно, где Ингар взял эту книжку. Надо спрятать ее под отошедшей половицей, в тайнике, где я держу свой дневник.
Я сую мизинец в щель и подцепляю доску. Осторожно достаю записную книжку, чтобы проверить, на месте ли ниточка – она должна лежать между четвертой и пятой страницами. Я подношу дневник к свече.
Там, где над обрезом должна выступать светлая, чуть завитая ниточка, ничего нет.
Значить это может только одно. Кто-то заглянул в дневник, и, если это сделал человек, которому не стоило туда заглядывать, все будет очень, очень плохо.
