Часы показывали начало первого ночи. Луве и раньше проходил мимо этой статуи под магнолией: старая дама с прильнувшими к ней детьми. Он никогда не задумывался, кто эта дама и почему стоит здесь, опустив руки на головы детей. Магнолия уже отцвела, и ее ветки полупрозрачным пологом свисали над бронзовой скульптурой. “Эльса Борг, посвятившая себя избавлению других от нужды, королева Вита Бергена, 1826–1909 гг.”, прочитал Луве на табличке.
Очень скоро Луве снова наткнется на имя Эльсы Борг, когда будет читать книгу о другой женщине, которая, подобно королеве Вита Бергена, делала в 1870-х годах в этом районе свое важное дело, однако не заслужила ни последователей, ни памятной таблички. Женщину эту звали Стина Квидинг; по словам ее потомка и биографа Пера Квидинга, она была “женщиной нужды и порока и явилась к мадемуазель Борг в июле 1880 года, после того как ее нашли в канаве на Ренстирнас-гата полумертвой от голода и наполовину обезумевшей”.
Луве шел домой. Миновав летнюю усадьбу Грёна, где Эльса Борг содержала приют для падших женщин, он подошел к подъезду дома на Ренстирнас-гата.
“Помоги мне”, – подумал Луве, сидя с бокалом красного вина в гостиной на покрытом защитной пленкой диване. Два слова, произнесенные сегодня Каспаром, звучали внятно и в то же время загадочно.
С чем ему помочь? И как?
Последний час в допросной прошел впустую. Каспар устал, утратил интерес к происходящему, и Луве счел за лучшее прерваться.
Через собственноручно проделанную дыру в стене Луве заглянул в кухню. Квартира походила на зону боевых действий. Дом словно попал под обстрел: из стен торчат провода, на полу куски штукатурки, какие-то камни. Дверь балкона была открыта, и в комнату лился полуночный свет. Ночи этого времени года принято называть белыми, но правильнее было бы назвать их синими.
Луве расстегнул портфель и достал третий рисунок, сделанный Каспаром.
По белому листу протянулись несколько горизонтальных линий, разделенных несколькими вертикальными чертами. Ноты?
“Проблемы с памятью и почечная недостаточность”, – подумал Луве. Возможно – избирательная немота и постоянные кошмары. По всей вероятности, это следствие насилия – физического и, может быть, психологического. Возможно, при помощи странной позы, которую мальчик принял перед тем, как нарисовать нотный стан, он хотел показать, что для него значит музыка.
Итак, фотографии послужили для Каспара триггером. А вдруг музыка окажет тот же эффект?
Луве отогнул защитный целлофан, прикрывавший стереодинамики – в воздухе закружилась мелкая пыль – и включил усилитель. Потом взял телефон и выбрал первое музыкальное произведение, какое пришло на ум.
Им оказалась оркестровая версия саундтрека к фильму Стэнли Кубрика “Барри Линдон”. Музыка звучала в эпизоде, где оскорбленный пасынок вызывает отчима на дуэль.
Луве смотрел этот фильм в середине девяностых, когда его показывали по шведскому телевидению: отличная, но слегка затянутая экранизация романа о взлетах и падениях малосимпатичного авантюриста Барри Линдона, жившего в восемнадцатом веке.
Луве, зашуршав защитной пленкой, сел на диван. Вскоре из динамиков полилась величественная и печальная струнная музыка.
Луве не помнил сюжета, но, когда музыка заполнила комнату, в памяти стали всплывать картины: английские солдаты в красных мундирах ровными рядами движутся по зеленому полю; сидит в ванне полуобнаженная бледная женщина в богатом чепце; мальчик упал с лошади. Посмотрев фильм, Луве ни о чем подобном и не вспоминал. Но теперь, когда заиграла музыка, образы ожили, и фильм воскрес в памяти.
Вино сделало свое дело: Луве стало клонить в сон. Пошел следующий трек. Одинокая скрипка заиграла искаженную народную мелодию, и тут зазвонил телефон.
По голосу Лассе Луве сразу понял: что-то произошло.
– Каспар порезал себя, и довольно сильно… Он в Каролинской больнице. Я уже здесь.
Одна из самых коротких ночей в году близилась к концу; начинался самый длинный день в году. Лужайка перед гостиной Жанетт уже не казалась серо-голубой. Она стала зеленее, а желтый лишайник на каменной ограде выделялся отчетливее. Шварц вспомнил, когда в последний раз пил до восхода. Это было в Брандбергене, в компании старых друзей, на вечеринке по случаю возвращения домой. Шварцу хотелось надеяться, что “Файербол” он тогда пил в последний раз.
Жанетт так и не притронулась к вину. Спирт начал испаряться, на внутренней стороне бокала в нескольких миллиметрах над вином появилась тонкая полоска фиолетового налета. Жанетт пролистала роман Квидинга, и теперь книга лежала на столе между бокалами.
– Что скажешь? – спросила Жанетт, кивая на бутылку с остатками красного вина.
Шварц помотал головой и прикрыл ладонью пустой бокал.
– Даже не знаю, что думать.
– По-моему, – продолжила Жанетт, – очевидно, что у Лолы Юнгстранд был пунктик на Квидинге. Не знаю почему – то ли ей мерещились призраки, то ли там и правда что-то было. Но она предстает чуть ли не сталкером.
