– Ты должен убить… – начала Шуалейда, подхватив его метод, и поправилась: – поймать? Доставить в башню Рассвета. – Ориса колотила дрожь, но Шуалейда не отступала. – Того, на кого указывает печать. – Орис склонился совсем низко, почти касаясь лбом носков ее туфель. – Я поняла. Иди, думай и не приближайся к брату. Придумаешь, пришли мне записку с любым слугой из дворца.
– Благодарю, ваше высочество.
Орис поднял голову, поцеловал протянутую руку и хотел сказать что-то еще, но Шуалейда не стала слушать. Покачала головой и повторила:
– Я буду ждать письма.
Отступив на шаг, она закружила вокруг себя и Стрижа разноцветный вихрь, что-то пропела – и земля провалилась, в животе что-то оборвалось, вихрь завыл высоко и жалобно, потемнело… и Стриж едва успел подхватить ее, бессильно повисшую на его руке. Вокруг шелестели деревья, в ветвях что-то прыгало, щелкало, стрекотало и мерцало, совсем не похоже на парк Торрелавьеха. А за деревьями мягко светились желтые и розоватые, как спелые груши, окна Риль Суардиса.
– Учись рассчитывать силы, светлый шер, – устало сказала Шуалейда. – А то будешь, как некоторые, прыгать выше головы и падать коленками о камень.
– Я не дам тебе упасть, – пообещал Стриж, подхватывая ее на руки, и зашагал к башне Заката.
<p>Глава 30. О вторых шансах</p>4 день журавля
Дайм шер Дюбрайн
Она была легкой и горячей, даже сквозь десяток слоев ткани. Она умостилась, словно птичка в гнезде, и уютно дышала в шею, прямо в раскрытый ворот френча. Казалось, она уснула, и ей снится что-то летнее, пряное и терпкое, может быть, нагретые солнцем травы.
«Шуалейда, сердце мое». – Он коснулся губами соленого виска.
Он нес ее домой и был бесстыдно счастлив от того, что она – его. Где-то на дне сознания ворочалось сомнение, казалось, что-то не так, слишком уж хорошо, но он гнал тревогу прочь. Нет ничего, кроме них двоих. Даже дворца – нет, лишь полумрак без начала и конца мерцает разноцветными искрами, нитями и лепестками: кружатся, танцуют, составляют сложные фигуры и тут же рассыпаются. Наконец искры сложились в ленту, очертили контур дверей. Лиловый кант волновался, на нем проступали руны – золотые, голубые, синие и жемчужные. По сторонам входа странными куклами, небрежно свернутыми из кружев света и мрака, проступили фантомы гвардейцев, следом – стена. Она уходила в бесконечность – вверх, вниз, в стороны – и подмигивала мириадами глаз, больших и маленьких, человеческих, кошачьих, стрекозиных, птичьих… А пола и потолка не было. Небо начиналось прямо над макушкой, а под ногами, далеко внизу, светился расколотый на сотню ярких осколков месяц – Риль Суардис, с драгоценным топазом Народного зала посередине, с рубином и сапфиром башен на рожках.
– Мы пришли, – шепнул он. – Мастер иллюминаций.
Лея чуть повозилась, хихикнула – и двери отворились. Они были дома: длинный день закончился, протокол и этикет, шпионы и послы, наемные убийцы и друзья с обнаженными шпагами остались далеко. А здесь и сейчас он держал в руках ее, покорную стихию, готовую принять его в себя – сию секунду, немедленно.
– Мой, – выдохнула она ему в губы, скользя вниз и обнимая ногами. – Мой Тано.
