Мне сложно представить этого парня в роли убийцы, но дело в том, убийца — это не роль. Это образ жизни. Мы оба знаем, что Майк — далеко не пример для подражания. На его счету десятки замятых преступлений. У него напрочь отсутствует страх перед законом, а значит, он вполне может чувствовать себя безнаказанным.
— Мне очень хочется в это верить.
— Что значит «очень хочется в это верить»? — удивляется Кэрри. — Я
— Возможно, он что-то недоговаривает, — предполагаю я.
— Нет. Исключено.
Я изгибаю бровь. Воцарившаяся в кабинете тишина кажется удушающей, головокружительной, сводящей с ума. Мне требуется время, чтобы унять дрожь в руках. Кэрри похожа на загнанного в угол котёнка. Она проходила через это уже много раз: я вызывал её в участок, и мы говорили с глазу на глаз обо всём, что натворил Майк. Это были дни, когда сердце замирало от испуга, когда тонкая грань между добром и злом оказывалась размытой, когда солнечная Калифорния становилась тоскливо-серой. Дни, которые хотелось вычеркнуть из календаря. Что плохого в том, чтобы хотеть защитить своего сына?
— Я…
— Ты шокирована, я знаю. И тебе хочется его защитить.
— Майк не убийца, — жалобно повторяет Кэрри, глядя на документы на столе.
Сколько раз мне хотелось сжечь их раз и навсегда, лишь бы они больше не вставали у нас на пути? Сколько раз мне хотелось сделать Кэрри счастливой, но что-то постоянно мешало? Не знаю, верит она мне или нет — я могу только догадываться.
Кэрри бледнеет. Кажется, она впервые осознаёт весь ужас ситуации. «А что, если Майк и вправду что-то скрывает?», — мелькает у неё в голове. Ведь все худшие поступки совершаются из лучших побуждений. В уголовном мире есть три золотых правила допроса: нельзя давить, нельзя применять силу и нельзя задавать наводящих вопросов. Но что, если вчерашний свидетель становится подозреваемым? Здесь однозначный ответ даёт только закон, но никак не сердце. Особенно, если оно — материнское.
Когда раньше я подвозил Кэрри с Майком до дома после наших «профилактических бесед», она всегда старалась не смотреть на меня и время от времени шумно вздыхала. В глубине души она, наверное, понимала, что поступала неправильно. Она поднимала глаза только на Майка, как будто беззвучно спрашивая: «Почему изо дня в день я должна покрывать собственного сына?». Она отлично знала, как придать своим глазам жёсткости. И, наверное, поэтому, глядя в них, невозможно солгать.
Но сейчас, когда нас с Майком разделяют километры, он может сказать ей всё что угодно.
Вызвать его в участок — значит предъявить обвинение в убийстве и приставить к нему адвоката.
Не вызвать — значит упустить главного подозреваемого.
Я на грани провала. Как я могу выбрать между тем, чтобы разбить сердце Кэрри, и тем, чтобы оставить дело нераскрытым? Либо нашим отношениям придёт конец, либо через день, месяц или год эти же обстоятельства снова сведут нас в участке. Из этой игры невозможно выйти победителем.
Держа смартфон наготове, Кэрри терпеливо ждёт моей команды, хотя волнение и охватило её с ног до головы. Еле слышно, как она с дрожью в голосе репетирует телефонный разговор, который предпочла бы никогда не проводить. Несколько безобидных вопросов способны пролить свет на тайну Эмили, но обречь Майка на вечный мрак.
Мы слишком хорошо знаем жизнь преступника после приговора, чтобы притвориться, что это лишь вынужденная мера наказания. Это дни, проведённые в неудобной одежде, в грязном помещении, с одними и теми же людьми. Это жизнь, прожитая в изоляции от целого мира. Это жизнь, прожитая зря. Что-то из разряда фантастики для гражданского, что по щелчку пальцев может стать его новой реальностью. Более устойчивых это сбивает с толку, менее — сводит с ума.
— Я не могу, — шепчет Кэрри. — Я не могу, не могу, не могу!
— У нас нет другого выбора.
— Мы не опросили всех очевидцев, — продолжает она. — Кто-то ведь был вместе с Майком, когда это случилось? Кто-то может подтвердить, что он ничего не делал?
— Ты знаешь, что они говорят, — холодно отвечаю я.
Моё сердце сжимается. Снова. И снова. И снова. Каждая слеза, скатившаяся по щеке Кэрри, оставляет у меня на душе глубокую рану.
— Ладно. Я звоню, — говорит она, нерешительно набирая номер.
Стараясь унять дрожь, я придвигаю к ней диктофон и нажимаю на кнопку записи. Мы знаем, что подумали об одном и том же. О фразе, которая сопровождает каждое задержание без исключения. «Любое слово может быть использовано против вас».
— Что бы он ни сказал, я не перестану любить его.
В этом и вся проблема.
