Кладбище Линкольна медленно погружается во мрак, хотя и кажется, что темнее некуда. Кажется, что на сердце разом расходятся все швы, не успевшие как следует затянуться после смерти Агнес. От вида свежей могилы к горлу подступает тошнота. Я прижимаю Роуз к себе, как спасательный круг, благодаря которому я всё ещё держусь на плаву. Что бы ни подумали о нас люди, сейчас мне хочется, чтобы она произнесла хоть слово. С тех пор, как в яму упала первая горстка, Роуз погрузилась в молчание. Она сдавила ей горло, словно верёвка. О чём она думает? Что у неё на душе? Я лишь вижу, что жизнь покидает её так же быстро, как мёртвого.
Когда мы садимся в машину, я ещё долго смотрю в окно, прежде чем поставить ногу на газ. Линкольн совсем небольшой, но живёт в своём ритме. У него, как и у всех городов, есть своё сердце — центр, свои сосуды — улицы, и своя кровь —
Родные улицы кажутся настолько тоскливым, будто смерть собственноручно окрасила их в серый. Дождь смывает последнюю августовскую зелень. Кажется, что дорога нашей жизни превратилась в сплошную чёрную полосу. Я торможу перед подъездной дорожкой и выдёргиваю ключ зажигания. По лобовому стеклу начинает стучать мелкий дождь. Два билета до Калифорнии насмешливо глядят на меня с приборной панели, словно спрашивая: «Ну что, как на вкус новая жизнь?». Как самый кислый лимон. Ветер отчаянно пытается вырвать из земли табличку «продаётся», которую я вбил на газоне перед нашим домом. Домом, которого нет без Дианы и Агнес.
— Как ты? — спрашиваю я Роуз.
Ответа нет.
— Может, хочешь есть?
— Нет.
Тишина.
— Может…
— Хватит! — вскрикивает она. — Ты знаешь, чего я хочу!
Роуз хватает с приборной панели два билета и настойчиво суёт мне в руки.
— Мы поедем в Калифорнию и поймаем его! У тебя есть записи с камер, опыт, связи, желание отомстить — что тебя останавливает?!
По её щекам бегут слёзы. Отбросив билеты, я нагибаюсь через подлокотник и заключаю Роуз в такие крепкие объятия, какие только могу. Поверь мне, Роуз, что справедливость восторжествует, даже если пройдут года. Позволь мне тебя утешить. Ты не одна. Посмотри на меня.
Её глаза стали красными.
У-и-л-с-о-н. Сержант Каролина Уилсон, живёт в Лос-Анджелесе, Калифорния. Один из самых почётных сотрудников полиции западного побережья. Ниже следует несколько наград, приуроченных к заслугам перед государством за раскрытые громких дел. Золото слепит глаза. В нашем Линкольне о таких вещах, наверное, и не слышали. А вот и фотография из личного архива — Каролина со своим мужем, Джорджем, и шестнадцатилетним сыном Майком на званом ужине при главе Соединённых Штатов Америки. Покручивая колёсиком мышки, я медленно опускаюсь в конец страницы. Последняя дата обновление — четвёртое июля, то есть несколько месяцев назад. Значит, Каролина Уилсон всё ещё работает в полиции.
Я снова всматриваюсь в фотографию на её страничке и пытаюсь понять: способен ли этот человек на убийство? Способна ли женщина, вышедшая из гражданских и построившая карьеру в полиции, сбить пешехода на скорости под сто километров в час? Способна ли женщина, с улыбкой пожимающая руку первым лицам США, хладнокровно убить человека? В какой-то степени на это способен каждый из нас. А таким людям, как Каролина, власть только развязывает руки. Что бы сказал на это Джордж Уилсон, опубликовавший хвалебную статью в Los Angeles Times? А Майк? Догадываются ли они, что убийца ест с ними за одним столом?
Роуз оказалась права: показаний с камер видеонаблюдения действительно оказалось достаточно, чтобы вычислить номер нужного автомобиля. Мне пришлось пожертвовать сном, но разве это жертва по сравнению с тем, чем заплатила Диана? С моими связями в полиции хватило всего двух недель, чтобы отыскать море сведений о хозяине машины и его роде деятельности. Сержант Уилсон, какая ирония! Стражу порядка грозит от двадцати лет за решёткой! Но достойное ли это наказание за то, что она сделала? Возместят ли они тысячи воспоминаний, упущенных возможностей, целую жизнь?
Дело осталось за малым: только посодействовать справедливости. Я передал ключи от нашего дома в Небраске и поставил все необходимые подписи на прошлых выходных. Наверное, это было самое правильное решение: в эти стены наконец-то вдохнут жизнь. Переступая порог в последний раз, я думал о том, как там всё изменится, и на моём лице возникла улыбка. Я любил этот дом от первой до последней ступеньки и мог желать ему только лучшего. Но я сам — далеко не примерный жилец. И скоро вся Америка в этом убедится.
