Но кто-то же докопался и нашел, что Сальери произносит фразу с вопросительным знаком на конце.
Бросились смотреть, что стоит у точно такой же фразы Моцарта – точка.
В ученых кругах воцарилось долгое молчание.
Бог определяет грехи, церковь – отпускает, Пушкин с грехом злодейства не дает входить в царство избранности, ставя клеймо на самом злодействе.
Злодейство редко бывает одноразовым в уделах, где даже пластиковые стаканчики делают именными и заставляют служить многоразово.
– Не ремесленник! Сальери ремесло поставил лишь "подножием" искусству, – изворачиваются умельцы делать все из ничего в надежде на невежество читателя.
Пушкин изобличает "в науке искушенных" как ремесленников:
"Труден первый шаг
И скучен первый путь. Преодолел
Я ранние невзгоды. Ремесло
Поставил я подножием искусству;
Я сделался ремесленник: перстам
Придал послушную, сухую беглость
И верность уху. Звуки умертвив,
Музыку я разъял, как труп. Поверил
Я алгеброй гармонию. Тогда
Уже дерзнул, в науке искушенный,
Предаться неге творческой мечты"
Цеховики учатся по этой формуле успеха в ремесле, данной Пушкиным мягко, но твердо и навсегда обозначить ремесло, отделив его от творчества. Довольные обладанием ремеслом, практически скатерти-самобранки, в то же время они пытаются увернуться от самого термина "ремесленник", вычеркнув фразу, "Я сделался ремесленник". Хотят внутри быть "ремесленник", и на сытое свое содержание набросить форму таланта. Но талант – не форма. Они мучаются и нервничают всем цехом, а никак форму нужную натянуть на себя не могут: не знают, что такое талант.
Сальери – карьерист – фальсификатор-завистник, использовавший музыку как средство, занимавшийся плагиатом с честным видом последователя, травивший Моцарта, оказался несчастным малым: ему никто не поверил, кроме Пушкина, написавшего трагедию, Бетховена, запретившего приводить Россини к себе в дом отравителя Моцарта, и всех музыкантов, его современников, решивших предать забвению его творческий плагиат.
В тот самый момент, когда Сальери уже не мог прятать гений живого Моцарта в шипении своего свиста от Венской публики, где заправлял всем, и новый император Австрии, наблюдавший интриги Сальери внимательно, но беспомощно, еще будучи наследником получив власть, дал выход возмущению и решил назначить Моцарта на место Сальери; внезапно Моцарт гибнет с признаками ртутного отравления, весьма распространенного в среде завистников и наемных убийц того времени.
Сальери плачет, плетясь за гробом Моцарта, которого он организовал похоронить в общей яме.
Убитый горем Сальери на глазах у всех прячет Моцарта, беспомощно лежащего в гробу, так, чтобы никто точно не запомнил ни места захоронения, ни самого Сальери.
Сальери не признают убийцей сегодня, двести лет спустя, потому, что раз тело Моцарта не найдено, значит, нет и состава преступления. Может, Моцарт и жив еще, раз мертвым его никто не помнит. Сальери отказываются верить, что он, злодей, отравил Моцарта, потому, что принципы его ремесла, сегодняшними ремесленниками-последователями выставлены публике как талант. И современные не сомневаются в себе, причем, они только в себе и не сомневаются.
К тому же додумались они:
"– Что пользы, если Моцарт будет жив
И новой высоты еще достигнет?
Подымет ли он тем искусство? Нет;
Оно падет опять, как он исчезнет".
Ну и решили не выносить сор из цеха. К тому же ремесленники-то живы и вечны, а вечный Моцарт мертв.
Где ремесло там цех и профсоюзы.
При хорошо налаженных средствах массовой информации правда за теми, кто у микрофона.
Вызвали хорошего диагноста поставить Моцарту диагноз, отчего, дескать, он умер в тридцать пять лет, двести лет назад.
Агрипина Алевтиновна задачу свою поняла. На научно-врачебном совещании с временно безработным Никоновым П.М., возглавлявшим в лучшие и самые сытые времена своей профессиональной деятельности эксперимент "дураки в гении" Никонов, вспомнив молодость, предложил считать смерть Моцарта результатом гнойного аппендицита.
– Нет, не пойдет: Моцарт умер со всеми признаками ртутного отравления, а они все же отличаются от знакомого вам аппендицита.
– А если аппендицит острый, – не унывал Никонов.
– Нет, – отчеканила грубо Агрипина Алевтиновна.
Никонов приуныл и смолк, не зная, что еще можно придумать и обиженно взъерошился.
Агрипина Алевтиновна тоже молчала, но в этой тишине уже зарождалась буря.
– Жаль, что нельзя ознакомиться с результатами вскрытия, – сказала она опрометчиво. – Хотя это и к лучшему, – наконец-то проникла она в замысел Сальери. – Я думаю, что по симптомам схожим с ртутным отравлением, от которых его не стало, Моцарту можно поставить диагнозом заболевание почек, по изображению уха его сына, которое не столько предполагает, сколько доказывает заболевание почек.
– У кого? – на ощупь пробирался в лабиринте диагностики временно безработный.
– Сначала у Моцарта, потом у его сына.
