– Что вы говорите! А разве заболевание почек тоже вирусное заболевание, – оживленно и с надеждой поинтересовался Никонов, снова подумывая о карьере вирусолога, и готовый выучить кроме аппендицита еще один орган в организмах – почки.
– В своем роде, да, – уверенно обнадежила диагност.
Они составили заключение и попили чаю с медком и брусникой – прочистить почки, да и мочевой пузырь, уж заодно: Бог бережет береженого. Все это заняло у них не больше получаса.
Вот чудеса современной медицины, возглавляемой техническим прогрессом, что и позволило поставить диагноз болезни двухсотлетней древности, – порадовались те, кому это было надо, дождавшись сенсационного заключения.
На что врачи скромно, но удовлетворенно улыбнулись совершенно одинаковыми улыбками.
Музыку Сальери, которую тот ловко написал в служебные перерывы, подражая Гайдну, Глюку, потом Моцарту, начинают играть. К Моцарту же, уверенно доказав самим себе, что его никто не травил, хранят молчание, говоря на совещаниях бесконечных союзов:
"– Как некий херувим,
Он несколько занес нам песен райских,
Чтоб, возмутив бескрылое желанье
В нас, чадах праха, после улететь!"
Мы избраны, "чтоб его остановить – не то мы все погибли, Мы все, жрецы, служители музыки…"
"Завистник, который мог освистать "Дон-Жуана", мог отравить его творца", – ставит точку Пушкин.
Глава 4
Между тем, оставшись без присмотра, подопытные множились объединением, связями, интрижками и даже разводами. Явления эти характерны любой социальной формации, определяемы чаще как просто жизнь.
Между тем, основное население хоть и добивалось увеличения умножением, тем же путем, что и подопытные, нового им никто придумывать не стал, зато под внимательным надзором самого правительства, проводящего позитивное статистическое пересчитывание.
Вздохи, сетования, ошибки, разочарования, насмешки, непонимание, безденежье, работа, скандалы, ревность, увлечения, судьба: все это – просто жизнь.
Жизнь никого не балует в отличие от успеха.
В магазинах появились колбасные изделия, сделанные на значительной базе овоща – сои, или фрукта. Хотя возможно соя – это грибок, но возможно ли это?!
Соя, генетически измененная, портила желудки и настроения коренного населения и делала его подозрительным. В отличие от речной воды, которую разливали на всеми любимый чай и кофе без меры, особенно в рабочее время, ни в чем ее, родную, не подозревая.
По дну главной реки главного города лучшей страны плыла рыба-мутант. Глаза у нее были голубые, зрачки расширены, поплавки заменили руки, а хвост, соответственно, ноги. Вместо чешуи болтались волосы, в основном на голове. Рыба думала о прошлом с сожалением, смешанным со сквернословием, несмотря на наличие вторичных половых признаков в пользу сильного пола и назло завистникам слабого.
– Опять вчера отчет писать пришлось, – привычно жаловалась она, отплевываясь от водорослей, покрывавших пустое дно. – Обещал же в столовую заведующей перевести, – вспоминались ей лучшие дни. – Больше не дам ему… – злорадствовала она, посматривая мысленно на свое отражение сверху вниз и снизу вверх.
"Что толку-то", – апатично подумала беременная рыба.
Она выплыла и, приодевшись, пошла на выяснение отношений.
На следующий день в столовой появилась голубоглазая заведующая со скользкими руками и ногами и отменила рыбный день.
– Сосисками обойдетесь, – заявила она компетентным лицам.
– Но, простите, в них же соя?
– В этих нет.
После этой истории жители никак не могли взять в толк, куда смотрит правительство. Правительство закупало сою для народного продукта – сосисок с колбасой, оберегая тем самым икру рыбы-мутанта от бутербродов с маслом на своих банкетных столах. Печатные издания вели, как могли, разъяснительную работу с беспечными и одновременно измученными бдительностью гражданами.
Что думала соя по данному поводу, оставалось неизвестно: генетически она не могла говорить. А может это и к лучшему.
Все это привело к тому, что появление подопытных в городе осталось практически незаметным из-за общих волнений, тогда-то простодушные и обнаружили в долларе сионистские знаки прямо на лицевой стороне, и всегда щепетильные в вопросах чести обменные пункты стали вдруг отказываться принимать к обмену валюту ниже 20 долларового достоинства, и поддерживая достоинство, не выдавали на руки разницу составлявшую меньшее достоинство, кричали на непонятливых и вывешивали правила обмена, где понятным языком, черным по белому указывалось, что идущие на обмен принимают отказ от достоинства меньшего 20 долларов и отказываются в приеме. Таким образом, пункты обмена быстро стали в один ряд с церковью по поддержанию национальной самобытности, а вместе с ней национального достоинства и единства, после достижения которых опять обострилась разница между народом и всеми остальными национальностями, включая выброшенных после завершения эксперимента подопытных. К тому же церковь обрела в лице менял новых прихожан, а Бог – раскаявшихся.
