– Привет, Элла. С Новым годом, – лепечет она голосом, похожим на сладкую патоку. Даже сквозь трубку я чувствую, как лживо она улыбается.
– С Новым годом, Мэри. Можешь, пожалуйста, позвать к телефону папу?
– Он отдыхает.
– Мне нужно с ним поговорить.
Я представляю, как она стоит в своей ядовито-зеленой паре из джемпера и кардигана и смотрит расчетливым взглядом своих маленьких глазок.
– Мне бы не хотелось его беспокоить.
– Я здесь неподалеку. Я звонила в дверь, но никто не ответил.
– Да.
– Можешь, пожалуйста, его позвать? – Я стараюсь не терять спокойствия.
– Мне не кажется это хорошей идеей. Ты очень его расстроила. Он пытался выбежать из дому без обуви. Я так беспокоилась.
– Просто позови его, пожалуйста. – Я не могу сдержать гнева в голосе.
– Я считаю, вам обоим нужно время остыть.
– Что, прости?
– Ты была очень груба с ним.
– Это между мной и папой.
– Нет, – отвечает она. И на этот раз не утруждается скрыть свой яд. – Это между тобой и мной.
Я делаю глубокий вдох и пытаюсь обуздать свою ненависть к ней, боль оттого, что папа нарушил свои обещания – особенно обещание, которое он дал мне тем летом, когда они с Джоанной наконец развелись.
Стоял август. Анна устроилась на лето няней в Амагансетте, а Конрад уехал в Мемфис, поэтому я решила пожить с папой, пока мама с Лео на гастролях во Франции. Папа снял на лето квартиру Диксона.
По пути в аэропорт мама с Лео посадили меня на автобус, дав достаточно денег на сэндвич и на попить в том случае, если автобус сделает остановку, а также на такси от порта до папиной квартиры.
– Почему он не может встретить меня на остановке? – спросила я.
– Тебе уже тринадцать, бога ради, – ответила мама. – Он сказал, что приготовит ужин к твоему прибытию.
– Ладно. Только не я буду виновата, если меня похитит какой-нибудь сутенер, высматривающий сбежавших из дома подростков, и я стану четырнадцатилетней проституткой.
– Ты слишком много смотришь телевизор, – сказала мама.
На следующее утро, проснувшись, я не сразу поняла, где нахожусь. В комнате было темно. Откуда-то падал тусклый свет. Пахло чужим средством для стирки. Двухъярусная кровать, рисунки, оставленные мелками на стене, коричневое постельное белье в цветочек. Комната Бекки. Последнее, что я помнила, было то, как папа дал мне свое снотворное. Я потерла глаза, прогоняя остатки глубокого сна без сновидений, и пошла искать его по длинному коридору. Папа читал рукопись, сидя за дубовым столом в огромной, залитой светом гостиной Диксона, в своем обычном облике выходного дня: штаны от «Ливай», полинялая синяя футболка от «Лакост», босые ноги, слабый запах мятного марсельского мыла.
Подняв на меня глаза, он улыбнулся:
– Привет, малыш.
– Сколько времени?
– Почти три. Ты проспала семнадцать часов. Хочешь есть? В холодильнике половина сэндвича с индейкой.
– Нет, спасибо. Почему ты меня не разбудил?
– Или могу сварить тебе кофе. – Он отложил рукопись. – Ты пьешь кофе?
– Мне нельзя.
– Новые правила.
Я пошла за ним на кухню и села на табурет за стойкой. Он достал из морозилки пачку кофейных зерен.
– Нужно хранить их в морозилке, чтобы зерна не потеряли вкус.
Я смотрела, как он перемалывает зерна, дважды выключая электрическую кофемолку, чтобы встряхнуть их.
– Нужно, чтобы они перемололись равномерно, – сказал он, доставая из шкафчика две стеклянные чашки и подогревая молоко в кастрюле. Папа всегда щепетильно относился к готовке.
– Обожаю эту песню. – Он включил радио, где играла «Rhiannon»[13], и стал подпевать. – Булочку?
– Давай.
Папа вытащил из выдвижного ящика вилку, проделал в булке дырочки, разделил ее пополам и положил в тостер.
– Я так рад, что ты здесь, – сказал он, засовывая руку в карман. – Я сделал тебе ключи. – Он широко улыбнулся, как будто это был какой-то великий подвиг, и выдвинул себе табурет рядом со мной. – Итак. Я наконец-то разведен.
Я не знала, что на это ответить, – поздравить его или посочувствовать. Поэтому решила промолчать.
– Джоанна облегчила мне решение. Поставила ультиматум: либо я жертвую браком, либо моими девочками. Конечно, выбор был очевиден. – Он выдержал театральную паузу. – Вы с Анной этого не знали, но Джоанне никогда не нравилось, что у меня есть дети.
Я постаралась принять удивленный вид и не засмеяться.
Щелкнул тостер.
– Простите, что я вас оставил. С Джоанной было так сложно. Но как бы там ни было, – продолжил он, доставая из холодильника масло и баночку английского варенья, – пусть катится. Отныне будем только мы трое: ты, я и Анна. Никто никогда больше не встанет между нами. Обещаю.
– Мэри, – шиплю я в трубку. – Скажи папе, что мне нужно с ним поговорить. И скажи, что, если он не подойдет к телефону, я никогда больше не буду с ним разговаривать. – Я слышу, как она размышляет. – Не принимай решение за него, Мэри, если ты сейчас об этом думаешь. Поверь мне, оно тебе еще аукнется.
Она кладет трубку рядом с телефоном. Я слышу, как ее шаги удаляются в сторону спальни. Слышу, как она говорит с папой. Через несколько минут она снова поднимает трубку.
– Он сказал: «Хорошо, если этого тебе хочется».
