– Ты точно передала ему, что я сказала?
– Да, – отвечает она сладким голосом. – Слово в слово.
Я чувствую себя так, будто мне дали под дых.
– Что ж, тогда, полагаю, больше говорить нечего. Хорошей вам свадьбы. Когда папа женился в прошлый раз, невеста была без трусов. Наверное, его заводит голая промежность.
Я вешаю трубку и бегу в туалет, где судорожно дышу над раковиной, пока тошнота не отступает. У меня никогда не получалось вызвать рвоту, как бы я ни старалась. Ненавижу его. Ненавижу его слабость. Все, что он для нас не сделал. Все его обещания. Бесконечные предательства. Я плещу в лицо холодной водой. Оно все покрылось красными пятнами, но по крайней мере я могу дышать. Мне нужно выбраться отсюда. Нужен Питер.
Я уже почти выхожу из кафе, когда кто-то за столиком у меня за спиной произносит:
– Элла?
Его голос изменился. Стал глубже, конечно. Но я бы узнала его из хора тысячи голосов. Я столько лет представляла себе это мгновение. Как это произойдет. Какими мы будем. В своем воображении я бежала с черновиком своей дипломной работы по Бодлеру на встречу с профессором в плисовом костюме или выходила из пруда после того, как хорошо поплавала, – взрослая, загорелая, подтянутая, ни о чем не сожалеющая. Я поправляю разметавшиеся наэлектризованные волосы. Можно просто выйти из кафе, пусть думает, что обознался.
– Элла, – повторяет Джонас своим мягким, расслабленным голосом – всего три звука, но совершенные, как прикосновение рубашки.
И я поворачиваюсь к нему.
Он выглядит иначе. Уже не так по-лесному, не таким диким. Его густые черные волосы коротко пострижены. Но его глаза – все то же зеленое море, невозмутимое, чистое.
– Ничего себе, – говорю я. – Как неожиданно.
– Да, – отвечает он. – Ничего себе.
– Что ты здесь делаешь?
– Зашел поесть.
– Разве ты не должен быть с семьей в Кембридже? Сегодня первое января.
– У Элиаса родился ребенок. Они все в Кливленде. Хоппер стал крестным. А у меня слишком много работы. Какое у тебя объяснение?
– Я расстаюсь с отцом. Он живет тут за углом.
Джонас кивает.
– Этого следовало ожидать. Что это был за чувак с сальными волосами, с которым ты ругалась?
– Просто какой-то придурок.
Он улыбается.
– Значит, не бойфренд?
– Смешно, – киваю я и сажусь на диванчик напротив него. – Поверить не могу, что это ты. Ты стал взрослым.
– Я всегда говорил тебе, что в конце концов стану, но ты отказывалась мне верить.
– Ты выглядишь, как псих, – произношу я. Но, по правде говоря, он выглядит сногсшибательно.
– А ты выглядишь хорошо, – говорит он.
– Я выгляжу отвратительно, и мы оба это знаем.
Я беру несколько салфеток из металлической подставки на столе и сморкаюсь. Смотрю на него, пытаясь осознать, что вижу. Он смотрит на меня в ответ с открытым выражением лица, тем же, которое так смутило меня, когда мы впервые встретились, – стариковские глаза на юном лице.
– Слышал, ты теперь живешь в Англии, – говорит он.
– Да. В Лондоне.
Джонас показывает на скучное многоквартирное здание на углу:
– А я живу там.
– Ты же терпеть не можешь этот город.
– Я учусь живописи в Купер-Юнион. Остался еще год.
Подошедшая официантка топчется рядом, пока мы не обращаем на нее внимания.
– Кофе? – спрашивает меня Джонас. – Или ты теперь пьешь только чай?
– Кофе.
– Два кофе, – обращается он к официантке. – И два сахарных пончика.
– Мне не надо.
– Ладно, один пончик, – говорит он. – Поделим пополам. Итак. Что ты делаешь в Лондоне?
– Учусь в магистратуре. Французская литература.
– Почему там? Почему не здесь?
– Хотелось оказаться подальше.
Джонас кивает.
– Итак, – начинаю я. – Семь лет.
– Семь лет.
– Ты так больше и не приезжал в Бэквуд. Испарился.
– Мне понравилось в лагере.
– Не надо. У тебя всегда плохо получалось отделываться пустыми словами.
Он берет меня за руку, касается кольца.
– Оно все еще у тебя.
Я снимаю кольцо с пальца, кладу на стол. Серебро местами потускнело, зубцы уже слабо держат зеленую стекляшку.
– Я впервые снимаю его с тех пор, как ты мне его подарил.
– И как ты еще не умерла от гангрены?
– Меня ограбили на улице в прошлом году. В Лондоне. Какой-то скинхед. Он хотел отобрать кольцо, но я не дала. Сказала, что оно ничего не стоит. Он ударил меня в живот.
– Боже.
– Рядом был один парень. Он меня спас. Только благодаря ему оно все еще при мне.
Официантка небрежно ставит две чашки кофе на стол между нами.
– Сахарные пончики закончились. Есть заварные кольца с корицей и бостонский кремовый торт.
– Нам, наверное, ничего, – говорю я. – Можно молока?
Она тянется к пустому столику. Хватает чашку со сливками в пластиковых коробочках.
– Кольцо с корицей, – просит Джонас.
Я смотрю ей вслед.
– Я теперь с ним. С парнем с кольцом. Его зовут Питер. Он сейчас здесь. В смысле, у мамы.
– Круто, – отвечает Джонас равнодушным тоном. Он берет сливки, отрывает пленку и выливает их в кофе. – Чем занимается?
– Журналист.
– У вас все серьезно?
– Думаю, да.
Джонас кусает заварное кольцо. На его губах остается коричная пудра.
– Надеюсь, ты предупредила его, что уже обручена со мной.
Я смеюсь, но когда смотрю на него, вижу, что его лицо абсолютно серьезно.
– Мне, наверное, надо идти. Он ждет меня.
