Питер открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает.
– Ты права. Прости. Можно, мы теперь выйдем из будки? Как бы мне ни нравилось прижиматься к тебе, здесь начинает пахнуть, как в борделе.
– Откуда тебе знать?
Я распахиваю дверь-гармошку и выхожу.
Питер следует за мной на мороз. Начинает падать снег.
– Элла. Стой. – Он хватает меня за рукав. – Пожалуйста. Я люблю тебя. Это же не наша ссора. – Он тянет меня под козырек подъезда, чтобы укрыться от ветра. – Я защищаю твоего отца, потому что хочу, чтобы вы помирились. Чтобы я мог встретиться с ним до отъезда. Только и всего. Я делаю это исключительно в своих интересах. Мне просто не хочется возвращаться в этот адски холодный город.
В нескольких кварталах дальше по улице появляется такси. Питер выступает на дорогу и подзывает его.
– Поехали домой. Можем уютно устроиться в твоей крохотной кровати и дать наши собственные новогодние обещания. – Такси останавливается. – Моим обещанием будет не пытаться тебя переспорить.
– Поезжай. Встретимся там.
– Элла…
– Все нормально. Между нами все хорошо. Но ты прав, мне нужно успокоиться. Немного пройтись.
– И так я побеждаю в нашем первом споре. – Питер берет концы моего шарфа, обматывает их вокруг моей шеи и плотнее натягивает мне шапку на голову. – Не задерживайся.
Я смотрю, как задние фары такси скрываются от меня за поворотом, окруженные снежным нимбом. На улице ни души. Никто в здравом уме не захочет гулять по такой погоде. Слезы застыли тоненькими сосульками у меня на щеках. Я опускаю голову и иду по Бэнк-стрит к зданию, где живет отец.
В его квартире на втором этаже горит свет. Я звоню в звонок и жду. Сквозь матовое стекло в массивной двери красного дерева мне видна детская коляска, стоящая на лестничной клетке, а за ней – папин велосипед, пристегнутый к батарее, с которой облетает краска. Подъезд выглядит теплым и загроможденным. Я звоню снова. Пальцы в сапогах уже превращаются в ледышки. Я топаю ногами, чтобы разогнать кровь, и еще раз звоню, утапливая кнопку звонка. Никто не отвечает. Я знаю, что папа дома, но он может не слышать звонок, если дверь в его спальню заперта. В греческом кафе за углом есть телефон-автомат, которым мне уже приходилось пользоваться.
Я спускаюсь по посыпанным солью ступенькам и иду по уличной слякоти. Почти во всех окружающих меня домах из красного кирпича жизнерадостно светятся окна. Я могу разглядеть потолки в гостиных, загроможденные кухни, голые кирпичные стены. В воздухе пахнет дровами и хорошим настроением. Мое дыхание вырывается белым облачком в темнеющем воздухе. Мусорные урны, из которых вываливаются пустые бутылки из-под шампанского и коробки из-под пиццы, уже покрыты снегом. Мороз пробирает до костей.
Мне нужно пройти всего один квартал, но когда я добираюсь до кафе, мое лицо уже окоченело от холода.
– Закройте дверь, – просит парень за кассой прежде, чем я успеваю войти.
Зал наполовину пуст. Какие-то бедолаги заедают похмелье яичницей с беконом на красных диванчиках из искусственной кожи. У барной стойки пьют кофе два старика.
Телефон находится в глубине кафе, рядом с туалетом. Я иду мимо столиков, мимо липких барных стульев, поставленных друг на друга, мимо автомата с сигаретами. По телефону разговаривает какой-то мужик, занятый горячим спором. У него жидкие сальные волосы. Крысиный хвостик. На полке рядом с ним – гора монет по десять центов. Я снимаю перчатку, шапку и роюсь в сумочке в поисках мелочи. Мужик бросает в автомат еще несколько монет и поворачивается ко мне спиной. Я прислоняюсь к стене и жду, когда он закончит звонок.
Официантка ставит на стойку кусок пирога с бананом и сливками, подливает в кружку кофе. Менеджер кладет карандаш за ухо и пробивает чек на бумаге фисташкового цвета.
– Извините, – интересуюсь я, когда мужик у телефона собирается бросить еще несколько монет. – Вы еще долго?
– Я разговариваю по телефону, дамочка.
– Мне нужно сделать быстрый звонок. Две секунды.
Он прикрывает трубку рукой.
– Закончу, когда закончу, – после чего придвигается к телефону и продолжает разговор. – Извини. Тут какая-то психованная.
На стене напротив меня висит дешевое винтажное зеркало с логотипом «Кока-колы». Я вижу в нем свое отражение. Наэлектризованные волосы торчат во все стороны, щеки раскраснелись от ветра и тепла в кафе. Я выгляжу, как попрошайка. Позади меня раздается шипение кофеварки. Звенит дверной колокольчик, и порыв холодного ветра обдувает мне шею.
Я уже решаю, что папа не стоит всего этого ожидания, когда мужик у телефона внезапно орет:
– Да иди ты, мразь!
После чего бросает трубку. Вот такой сегодня день. Мужик несколько раз нажимает на рычажок возврата денег и долго шарит в отверстии, чтобы уж наверняка не оставить случайно ни монетки. Я вытаскиваю десять центов и подхожу к телефону.
– Что, так срочно, дамочка? – Он неторопливо застегивает пальто, загораживая мне проход.
– Козел! – кричу я ему вслед, когда он идет к двери. Кое-кто из посетителей оглядывается, но большинство продолжают есть.
Проходит шесть гудков, прежде чем мне отвечают. Трубку берет Мэри.
