Узница задержала взгляд на Эстебане, а затем отвела пришедших в свою каморку.
Местные сооружали отдельные закутки с помощью палочных каркасов и одеял. Где-то стояли узкие двухъярусные кровати, где-то – кухонная утварь и шкафчики для одежды, и все это пестрело на грубом цементном полу, словно рассыпанные детали мозаики. Одни женщины кормили грудью младенцев, другие спали на самодельных матрасах. В воздухе висел тяжелый смрад заточения: пахло маслом для волос, мочой и потом.
– Мария Луиза Альварес. – Заключенная удалилась в свой угол и принесла оттуда ржавую жестяную коробочку зеленого цвета с красным кругом посередине.
Надпись в круге гласила: «Lucky Strike», а ниже, золотыми буквами: «сигареты».
– Зачем? – отмахнулся Эстебан. – Я свою мать ищу.
– Вот, – заключенная вложила коробочку ему в руку. –
Мальчик открыл жестянку. Внутри лежали серьги, которые носила МамаЛу, ее заколка для волос и газетная вырезка. Он уже хотел захлопнуть крышку, как вдруг увидел заголовок. Расправив смятую бумагу, Эстебан подошел к лампе и прочитал:
«НЯНЯ ОБВИНЯЕТСЯ В КРАЖЕ СЕМЕЙНОЙ РЕЛИКВИИ».
Текст ниже содержал чудовищную, гнусную ложь о том, как МамаЛу украла у Скай кулон и как ее потом взяли с поличным. В заявлении, переданном властям, Уоррен Седжвик признавался, что огорчен и до последнего не верил в случившееся:
Теперь все встало на свои места. В ту ночь, когда Эстебан заметил Виктора у флигеля, мужчина подбросил кулон. Копы, которые забрали МамаЛу, обо всем прекрасно знали.
«Только… без крайних мер», – велел Уоррен Виктору Мадере.
Виктор упек МамаЛу в тюрьму, а Уоррен наклепал ложное обвинение. Эстебан почувствовал себя идиотом. Бежал со всех ног в Каса Палома, надеялся на помощь. Виктор всего лишь выполнял приказ, а над ним стоял сеньор Седжвик! Это он во всем виноват, вместе с боссом по прозвищу Эль Чарро. Они пошли на это, потому что МамаЛу видела их. Она могла их выдать, как и других членов картеля, что собрались в тот день в столовой.
«Разберись с этим», – попросил Уоррен своего подручного, потому что не хотел пачкать руки; он никогда не марал руки. Седжвик в спешке уехал, чтобы ниточки не привели к нему, если МамаЛу проговорится. А может, боялся, что Эль Чарро передумает выпускать его из страны.
Из-за двух подонков МамаЛу теперь прозябала в тюрьме.
– Где она? – Эстебан повернулся к надзирательнице. – Где моя мать?
Женщина в форме, которая просматривала картотеку, вышла из кабинета с листом бумаги.
Прочитав документ, Консуэло взглянула на Эстебана.
– Мне очень жаль. Мария Луиза Альварес мертва.
Это прозвучало настолько нелепо, что Эстебан рассмеялся:
– Что? Вы с ума сошли? Я недавно слышал, как она пела!
Он бросился на поиски, раздвигая самодельные шторы и отшвыривая картонные перегородки.
– МамаЛу! – он метался от одной комнатушки к другой, а позади ревели напуганные младенцы. – Это я, Эстебандидо! Спой мне, чтобы я тебя нашел!
Консуэло на пару с коллегой оттащили Эстебана.
– Прекрати! Здесь, в бумаге, все написано. Твоя мать подхватила туберкулез и умерла от осложнений. Мы сообщили ближайшему родственнику – ее брату Фернандо, но за телом никто не пришел. Ее похоронили вместе с другими заключенными без семьи. Вот номер участка на кладбище.
– Нет! Нет! Нет! – как заведенный повторял он.
Взгляды местных обитательниц приводили его в ярость: одни смотрели с жалостью, другие злились, что их разбудили, у большинства в глазах читалось равнодушие. Случившееся с МамаЛу здесь никого не удивляло. В тюрьме все покупалось за деньги: кровати, одежда, привилегии. Не можешь оплатить себе доктора – лежи и умирай. Чего только не повидали эти женщины: ангину, корь, туберкулез, СПИД. Здесь существовали все условия для паразитов и болезней, нередко приводивших к смерти.
Консуэло подняла коробочку, которую уронил Эстебан, и вложила ему в руку. Крошечная ржавая жестянка – вот и все, что осталось ему от матери. МамаЛу не курила, видимо, коробка из-под сигарет была единственной вещью, которую удалось раздобыть в этой дыре. Мальчик не мог понять: как женщина, занимавшая столько места в его сердце, вдруг съежилась до размеров жестянки, пропахшей табаком?
–
Его голос заметался эхом меж серых равнодушных стен.
