— Знаешь, я помню как мама мучилась, — сказал он чуть позже, когда мы курили на балконе. — Она была всегда полноватая, мощная, такая русская баба. А волосы густые, прически высокие делала. Батя всегда комплексовал, что она уложит эту башню на голове и выше его ростом становится. А когда умирала, похудела до костей. Лежит на кровати, лицо сморщенное как у мартышки, голова размером с кукольную и мотает ей из стороны в сторону, а волосы на подушке остаются. Я не мог смотреть на это. Я уходил из дома. Садился в машину, ехал куда угодно. И просил Господа: “Давай я вот сейчас расшибусь, забери меня, только пусть мать выздоровеет. Зачем ты с ней так? Она ж в жизни никому ниче плохого не сделала”. Но с Богом не поторгуешься, не на базаре. Я не говорил, что она умерла у меня на руках?
— Нет.
Он и правда не рассказывал. На вопрос где живут твои родители просто ткнул пальцем в небо. Я тогда прифигела. В моей понимании родители всегда живы, они уходят, когда тебе самому уже лет шестьдесят. Через несколько дней знакомства, в Сашкиной квартире взяла с комода семейное фото в рамочке.
— Можно вопрос? Не хочешь, не отвечай, — спросила я тогда. — От чего умерли твои родители?
— Мама от рака, папа от инсульта, — буднично ответил Сашка. — Мне было двадцать. Хочешь проверить мою генетику? — он со смехом подхватил меня и понес на кровать.
Больше мы не говорили об этом. И вот сегодня рассказывает:
— Знакомые дали контакты какой-то чудо-бабки, целительницы. Понятно было, что не поможет. Но мозг не работает, когда приходит горе. Начинаешь верить во что угодно. Так вот повезли мы с братом маму к этой целительнице. В деревню надо было. Мчим по трассе, мама среди дороги говорит: “Стойте плохо мне, остановите!”
Мы припарквались я с переднего сиденья выскочил, к ней дверь открываю, на руках ее на воздух вытаскиваю, она глаза закрыла. И не открыла больше. В прямом смысле слова умерла у меня на руках.
Сашка закуривает еще одну сигарету. Я стискиваю его запястье. Он делится своей давней болью, и мне хочется разделить эту боль.
— Самое прикольное, что едем назад с братом и не плачем, не говорим ничего. Брат только раз обмолвился мол, впереди пост, если гаишники остановят, долго будем объяснять, почему у нас труп в машине, че мы дураки такие. документы ее. историю болезни с собой не взяли. Но нас не остановили. А после поминок подрались с братом. Он меня знатно тогда отпиздил.
— За что?!
— Что пока мать умирала, я из дома уходил. А он ей то кашки варил, то попить приносил. Ну не мог я смотреть на ее мучения, не мог! Да, сдохнуть был готов лишь бы она не страдала, но поить ее водичкой, не мог. Со стороны выглядит что я говно, бросал умирающую мать. Да она уже от боли вообще не понимала, кто с ней рядом. А, может, я и правда говно и предатель. Как думаешь?
Я молчала. Кто имеет право судить? Уж точно не тот, кто не проходил через кошмар мучительной смерти. Да и как тут рассудишь? Есть ситуации, где не бывает верного пути, есть вопросы, на которые нет правильного ответа.
Я обняла тогда Сашку, сжимала его крепко, пытаясь выдавить из него застарелую боль, гнев на себя.
— Если у нас когда-нибудь будет дочка назовем ее в честь твоей мамы.
— Люба, колхозное имя. Щас так уже не называют, — усмехнулся он.
— Да пофиг, как щас называют. У нас будет Любовь.
****
И вот мы узнали, что у нас будет не Любовь. А, например, Мишка или Илюшка. Для дочери я стабильно выбирала имен лет с пяти. София, Диана, Ксения, Анфиса, Арина. Имена менялись. Не менялось только ощущение, что будет именно дочка. Даже с Сашкой когда-то сошлись на Любе. Хотя, честно говоря, имя правда какое-то устаревшее, деревенское и любую девушку превращает сразу в тетку. Но вот для сына вариантов не было вообще. У меня нет любимых мужских имен. За недолгую жизнь я встречала слишком много парней, которые в конечном счете оставляли на сердце шрам. Поэтому любое имя так или иначе связано с каким-то мудаком из моей биографии. Пока нейтрально назвала сына Крендель. Очень уж он был похож на УЗИ на крендели, которые пекла моя бабуля.
