Я не сказала Сашке о желании развестись, к которому пришла на приеме у психолога. Желание не прошло, где-то глубоко на подкорке шевелилось знание, что Сашка не мой человек, никакой семьи у нас не получится. Но я засунула знание куда подальше. Убедила себя, как аффирмации твердила: это просто гормоны, все наладится, все будет хорошо, мы семья, мы любим друг друга. Но потом заходила на кухню, где со вчерашнего дня в раковине лежала посуда с остатками присохшей гречки. Хотя Сашка клятвенно обещал помыть, вот только досмотрю новости и помою. В итоге он сейчас дрыхнет, так как работал до ночи, а мне не из чего попить чай. Потому что у Сашки есть швейцарские часы, но нет посуды. Нет, вру конечно. Посуда есть, ровно две кружки, две тарелки и одна чайная ложка. И сейчас они на дне раковины, залиты жиром от вчерашнего гуляша. И еще в стенке стоит мамин сервиз: супница, соусница, тарелки. Аляпистые розочки, но фиг бы с ними. Главное — золотой ободок, из-за которого в современный век микроволновок эти тарелки не вписываются. Вот супница — прекрасная вещь. Весь мелкий хлам, с которым не знаешь, как поступить, отправляется в нее на вечное хранение.
Я врубаю воду, начинаю мыть посуду, греметь ей, чтобы муж проснулся. Потому что не хватает смелости подойти и шибануть ему грязной сковородкой по хребту. В горле ком, слезы в глазах. Я не хочу так прожить всю жизнь. Все на себе: и дом и работа, и ребенок. Но живу я пока именно так.
— Да блять! — заорала я. Среди тарелок лезвием вверх был зажат нож. Сашка очень хорошо точит ножи, моя ладонь исполосована в секунду. На посуду капает кровь.
— Че случилось? — в кухню влетает заспанный муж.
— Ниче! — ору я, заматывая руку полотенцем. — Ниче, как всегда ниче хорошего в жизни тобой у меня не может быть!! Достало, не могу больше!
— Порезалась? Дай посмотрю, — Сашка протянул ко мне руку.
Я отшатнулась
— Отвали ты нахер! Ты обещал помыть посуду, как всегда, обещаний не сдержал. Ты никогда не отвечаешь за свои слова, даже в такой мелочи Нахера там торчит нож? Нахера!!!
— Да заткнись ты уже! — вопит муж.
Я убегаю в ванную, пытаюсь остановить кровь. Руку саднит. Я плачу. Ребенок бьется в животе. Наверное тоже орет мне: “Заткнись!”. Как его папаша. Ненавижу Сашку. Хорошо, что выбежала из кухни, иначе всадила бы этот треклятый нож в мужа. Говорят, большая часть женщин в тюрьме сидят за убийство мужей. Минуту назад я могла бы стать их сокамерницей. Секундное дело, выхватить нож и всадить его в голое пузо заспанного мужа. И рожать потом в тюрьме, а не в платной палате роддома. Прекрасные мысли для беременной женщины. А ведь он все чувствует, запоминает. Господи боже! Какие же мысли и эмоции я вложила в голову своего ребенка, пока вынашивала его. Сколько ненависти, боли и обиды он впитал. Малыш ты мой! Я плачу уже от жалости к нему, от презрения к себе, что допустила это.
— Я люблю тебя, зайчик, все хорошо. Я с тобой, прости меня, ты мой хороший, родной, успокаивайся. И я успокоюсь, давай подышим с тобой глубоко.
Я начинаю глубоко дышать, глажу живот. Слышу, как Сашка матерится и моет посуду. Потом резко открывает дверь в ванную. Замка нет, не закрыться в ней:
— Все! Помыл, довольна?! Доброе, блять, утро, любимая жена!
Он захлопывает дверь. Слышу, что идет курить на балкон. Сколько раз обещал, что не будет курить в доме, чтоб не травить малыша. Для него пообещать, что в лужу пернуть, как говорит тетушка Оля. Пузыри пошли по грязной воде, и пропали. Очень четкое определение. Гораздо красочнее, чем все эти культурные “слова не ветер”.
Я выхожу из ванны, натягиваю сарафан. Прелесть лета, что можно быстро смыться из квартиры. Сижу на лавочке, в соседнем дворе. Тишина раннего воскресного утра. Не спят только птицы и я. Хочу к себе в квартиру. Где всегда чистота и много кружек. В дом, который я обустроила с любовью и на свой вкус. Квартира, в которой мой запах и энергетика. А эта всегда будет для меня чужой, впитавшей боль ее умерших жителей. С горой хрустальных вазочек, за которые Сашкина мама стояла в очереди, копила на них деньги, штопая не только свои колготки, но и трусы. По крайней мере, так рассказывал Сашка. Рассказывал с восхищением, гордился, как неким подвигом. А я молчала, ибо восхищаться тут нечем, впору плакать. Лучше б мать себе нового белья купила, чем вазочки. Вазочки ее пережили. Только уже перестали быть ценностью. Никому даром не нужны, стоят просто потому, что выбросить жалко.
