Ольга потупилась и стала внимательно рассматривать носки сапог. Она знала, что все упреки старика Денису не имеют к ней никакого отношения – но ей было больно. Больно потому, что старик при ней вспомнил о Манефе. Вчера в ящике письменного стола мужа она случайно среди рукописей нашла старую фотографию Манефы. Это был тот самый снимок, который когда-то сделал Ивашев на выгоне возле Татарской слободы. На снимке Манефа стояла возле березовых жердочек выгона, освещенная ярким солнцем, и смущенно улыбалась, щурясь от солнца. Полные, красивые руки ее были вскинуты кверху – поправляла растрепавшиеся черные волосы. Минут двадцать рассматривала Ольга эту фотографию, вглядываясь в каждую черточку лица, в каждую линию фигуры. Она сразу угадала, что Манефа – из тех женщин, которые особенно нравятся мужчинам. И зная, как страстно Манефа любила Дениса, она живо представила ее пылкие объятия, поцелуи – все то, что непременно происходило между нею и Денисом. Она быстро сунула карточку под рукописи, задвинула ящик и, бросившись в кресло, сжала холодными пальцами виски. «Боже, какой стыд! Как можно ревновать к мертвому человеку! Я сумасшедшая, сумасшедшая… Как это мерзко!..»
– Денис, темнеет… – сказала Ольга, поднимаясь и показывая мужу на окно.
– Да, пора.
Выходя, Денис остановился у порога и, улыбнувшись своей мягкой и доброй улыбкой, сказал:
– Не сердись, дедушка. Я знаю: кругом виноват… Завтра зайдем проститься.
– Ладно. Храни вас Господь! Ужо приходите.
На болото пришли поздно. Солнце уже село, быстро темнело. Густой, как молоко, туман повис над камышами. К ночи слетались сюда с полей кряквы и чирки. Денис встал возле куста можжевельника, Ольга – на краю болота, возле сырой, замшелой кочки.
Ольга, стрелявшая вообще хорошо, на этот раз нервничала и делала промах за промахом. Через полчаса она подстрелила первого чирка. Подранок упал на скошенный луг, шагах в пятнадцати от Ольги. Он отчаянно бил по земле крылом, пытаясь подняться. Ольга выкинула пустые гильзы из обоих стволов, загнала новые и быстро, нервно вскинула ружье. Чирок перестал биться, и, хотя было темно и виден был лишь силуэт его, Ольга чувствовала, что он жив и что он смотрит на нее. Она выстрелила из правого ствола. Чирок подпрыгнул, упал и снова стал биться. «Надо это кончать…» – мелькнуло у нее. Руки ее дрожали. Она подошла совсем близко и в упор выстрелила в подранка, и – снова не добила чирка.
– Ты по кому это? – крикнул Денис.
Ольга не ответила. Быстро перезарядила ружье и – раз, два – выстрелила подряд два раза, наугад, не целясь. Охваченная каким-то странным чувством страха, она, не взглянув на чирка, повесила на плечо ружье и быстро пошла к тому месту, где стоял Денис, спотыкаясь о травянистые кочки. И снова почему-то вспомнила, как дурной кошмар, мальчика, разбившего грудь о камень.
С весны 1940 года началась жестокая борьба с преступностью и продолжалась все лето вплоть до глубокой осени. Целые армии агентов угрозыска и милиционеров устраивали облавы, громили воровские притоны и «малины», делали налеты на подозрительные дома и квартиры. Начавшаяся в Москве кампания быстро перекинулась в провинцию и вскоре охватила всю страну.
«Особое совещание» работало день и ночь. Судили заочно. Улики были необязательны. 35-я статья Уголовного кодекса достаточно растяжима, чтобы подвести под нее любого человека, не имеющего определенных занятий и определенной профессии. И эшелоны с «тридцатипятниками» катились по всей стране, увозя в концлагери десятки тысяч новых арестантов.
Облавы устраивались не только на воровские притоны, но и на рестораны, вокзалы, пивные, базары и даже – на танцевальные площадки в городских садах. Проверяли документы и арестовывали подозрительных.
В конце августа разгромили и «Катькину малину» в Горьком. Было арестовано двенадцать человек, в том числе Сазан, Чиж, Танька и сама Катерина Сутырина. Федору Сычеву только чудом удалось бежать.
Дмитрий заторопился с отъездом в Кинешму. Перед отъездом он случайно встретил на набережной Катерину Сутырину. Ее освободили, и от нее он узнал, что на допросах особенно интересовались Стеллой.
Дмитрия это страшно разволновало, и в тот же день, с вечерним пароходом, он выехал в Кинешму.
Стелла третий день ждала Дмитрия в Кинешме. К девяти часам вечера она приходила на «поплавок» – плавучий ресторан на Волге – и садилась в уголке за самый отдаленный столик. Все эти дни Стелла думала только об одном: как сказать Дмитрию о постигшем ее горе. Гришу Банного она готова была разорвать на куски, и, вероятно, разорвала бы еще тогда, в кутке, если бы Гриша вовремя не убежал.
Было начало сентября, и на открытой палубе ресторана было свежо. Огоньки бакенов тускло отражались в смоляной воде. От пассажирской пристани медленно отваливал пароход, сверкая огнями. Положив подбородок на поручни, Стелла задумчиво смотрела на реку. Ей было очень тяжело. За ее спиной стоял галдеж, звякала посуда, всхлипывал баян.
– Бей! – истерически кричала какая-то женщина. – Бей, говорю!.. Только опосля не жалуйся!
– Стерва!.. – мычал густой бас.
