«А что, – подумал Бушуев, следуя по какому-то совершенно нелепому течению мысли, – а что, существовали ли истинные таланты, воспевавшие, оправдывавшие деяния негодяев?»
И это так разволновало его, что он долго не мог уснуть.
Подъезжая к Отважному, он не испытал уж того трепетно-радостного чувства, которое всегда охватывало его раньше, когда он был просто Денис Бушуев, лоцман, сын своего села, а не «писатель-орденоносец, лауреат Сталинской премии». В ту минуту, как только он увидел свой огромный, красивый дом, высоко поднявшийся над отважинскими убогими хатенками, родилось иное чувство – чувство непримиримого стыда за этот контраст богатого дома и бедных избенок.
Ночью шумела метель, гудели печные трубы и что-то гулко и надоедливо стучало под застрехой. К утру все кругом замело. Бушуев проснулся чуть свет. В просторной комнате, на верхнем этаже, с окнами на Волгу, комнате, служившей Денису и спальной и рабочим кабинетом, стоял голубой сумрак. Тускло белела кафельная голландская печь, чуть поблескивали застекленные шкафы с книгами, уютно трещал сверчок. Денис лежал с открытыми глазами, курил, наблюдал зимний рассвет.
С охапкой дров вошел на цыпочках Ананий Северьяныч. Осторожно положил дрова, присел перед печью, но, заметив, что Денис не спит, громко высморкался и спросил:
– Не спишь?
– Нет.
– А я вот дровишек тебе принес, печку, стало быть, растопить надо… Стужа на дворе – не приведи господь! Уж такая нонче лютая зима, что я и не запомню такой.
Он поморгал глазами, дунул на красные руки и стал укладывать дрова.
– А Катька-то опять вчерась за полночь пришла… Все гуляет, все гуляет, чертовка… – огорченно сообщил он.
– Ну и пусть себе гуляет, тебе-то что? – заступился Денис.
– Как это – что? – возмутился Ананий Северьяныч. – Вот как трипперишшу принесет в избу, тогда и будет – что! И опять же: делов по дому да по хозяйству пропасть, мы ей деньги за услуги, стало быть, платим. Двести рублёв платим, деньги не шуточные, и разгуливать за такую сумму не приходится…
Денис весело рассмеялся и одним рывком вскочил с постели. Сунул ноги в меховые туфли, накинул теплый бухарский халат (подарок секретаря Ташкентского горкома партии) и, с хрустом потянувшись, предложил отцу:
– Ты, папаша, иди. Я сам растоплю.
– У тебя, Дениска, другие заботы, – запротестовал Ананий Северьяныч, – ты пиши себе, знай, пиши да пиши, а пустяками не занимайся. Дела твои тысячные, а печки топить – дела копеечные…
Но Денис выпроводил отца, растопил печь, уселся на маленькую скамеечку и, глядя на огонь и корчащуюся в смолистом дыме бересту, задумался.
Вот уж десять дней прошло с тех пор, как он приехал в Отважное, а работа над переделкой поэмы не сдвинулась, в сущности, ни с места. Все ему не нравилось, новые варианты рвал один за другим. И чем тщательней изучал материалы, чем больше задумывался над образом царя Иоанна, тем все больше и больше образ этот расходился с образом, нарисованным Сталиным, и вместо привычной радости творчества Денис испытывал невыносимую тяжесть неудовлетворенности. Раздумывая, он приходил к выводу, что первый вариант, подвергшийся беспощадной критике Сталина, и есть самый лучший, самый непосредственный, самый удачный вариант.
В девять утра Денис сел за письменный стол. Сквозь не оттаявшие еще морозные узоры на окнах лилось в комнату яркое солнце. В саду, на высоких березах, на крыше утонувшего в снегу погреба, звонко, по-зимнему галдели галки, щебетали воробьи. По Волге, окутанная паром, бежала лошаденка, запряженная в розвальни, и в открытую форточку слышны были ее пофыркиванье и скрип полозьев.
Бушуев наскоро написал два письма – Ольге и в издательство «Советский писатель» – и подвинул к себе рукопись «Грозного». И вновь, в сотый раз перечитал заключительные слова Ваньки-Ястреба.
Пришла Катя, принесла газеты и письма. Потом шумно вбежал Алеша с мертвым воробышком в руках.
– Папа, смотри, замелз, замелз…
Вслед за Алешей приковылял Ананий Северьяныч, еще с лестницы крича:
– Алешка! Не мешай, чертенок, отцу! Не парень, а – чистое наказанье!..
Зазвонил телефон. Денис, обнимая Алешу, снял трубку. Послышался взволнованный голос телефонистки с костромской станции:
– Товарищ Бушуев?
– Да.
– Вас вызывает Кремль. Не отходите от аппарата. Переключаю на правительственный провод.
Некоторое время было тихо, лишь слегка что-то потрескивало в мембране. Денис снял с колен сына и передал Ананию Северьянычу. Треск прекратился и послышался мягкий, приятный баритон.
– Алло!
– Да, слушаю, – отозвался Денис.
– Товарищ Бушуев?
– Да.
– Вас вызывает товарищ Сталин. Не отходите ни на минуту от телефона. Соединение продлится, быть может, минуты две-три. Пожалуйста, не отходите.
– Хорошо, – ответил Денис и, прикрыв трубку рукой, шепотом приказал отцу:
– Папаша, уведи Алешу… Сталин вызывает… – и подумал, неприятно удивленный: «Зачем же я сказал, что Сталин вызывает, – будто хвастаюсь. Ах, мать честная!»
