– Так это уж не вместе получаца… Это получаца я один. Накладные на цемент мои. Ты внеси в свои, что на овес… Ну, хоть половину растраты-то внеси… – предложил мужичонка.
Бородач потянулся через стол и схватил мужичонку за горло.
– Говорил я тебе, что морду разобью, значит – разобью!
Дмитрий вздохнул и отвернулся. Потом встал и вышел в чайную.
В большой комнате с бревенчатыми стенами, заставленной грязными деревянными столами, было шумно, смрадно и душно. Голубым туманом плавал махорочный дым. Народу было полно.
Колхозники, намаявшиеся за день на базаре, до седьмого пота пили чай, густо облепив столы. Кроме чая, в буфете можно было еще спросить винегрет и капустную селянку. Этой селянкой воняло на всю чайную, и кое-кто из мужичков под эту селянку исподволь пил водку.
Дмитрий кое-как протиснулся к дальнему столику, что стоял в углу, снял шапку, сел, расстегнул пальто и спросил чаю. За столиком было довольно свободно. В самом углу сидела какая-то древняя старушка, а возле нее – три крохотных девочки. Одну из них, самую маленькую, лет, видимо, двух-трех, старушка усердно потчевала чаем. Вид этих девочек Дмитрия ужаснул. Оборванные, грязные, бледные, как известь, с ввалившимися, голодными и какими-то недетскими глазами – они напоминали тех утрированно жутких детей, каких рисуют на антикапиталистических плакатах. Старшая девочка, лет девяти-десяти, была, видимо, совсем больна. Она лежала на лавке, на разостланном стареньком тулупе, и часто, и густо кашляла. Иногда подымала тонкую, высохшую руку и прикрывала глаза – то ли от света, то ли от дыма – прозрачной, как воск, ладошкой.
– Как тебя зовут, девочка? – спросил Дмитрий, наклоняясь к ней.
– Лиза… – лениво и неохотно ответила девочка, подымая на Дмитрия голубые глаза, тусклые и неживые.
– Что ты – больна?
– Да, больна…
– Все они больные… – объяснила старушка, оглядывая Дмитрия теплым и добрым взглядом по-старушечьи лучистых глаз. – Да не шали ты, стрекоза! – прикрикнула она на самую меньшую, выливавшую чай из стакана на стол.
– А мать-то где? – поинтересовался Дмитрий.
– Мать? – переспросила старушка. – А мать вона у буфета… Чегой-то покупает детишкам…
Официант принес тем временем пузатый чайник с чаем и желтоватый граненый стакан на блюдце и поставил перед Дмитрием. Дмитрий хотел было спросить чего-нибудь для детишек, но вспомнил, что у него осталось всего десять рублей да билет на поезд до Костромы. И – не спросил. Словоохотливая старушка между тем рассказывала:
– Горе, батюшка, кругом одно только горе. Вот хотя бы эта Анна, вот мать этих малюток. Одна-одинешенька, на руках – больные детишки, на пенсию прожить никак не может, так и живет Христа ради. Теперь вот пробирается куда-то в Среднюю Азию, родня, кажись, там есть у нее дальняя…
– А вы что: бабушкой приходитесь детишкам-то?
– Ни-ни… куды там! Вот только здесь, в чайной-то, мы и разговорились с Анной-то… Я домой от сына еду. Сын у меня здесь недалеча… А с Анной вот что приключилось…
Старушка быстрым движением утерла сухонькой рукой запавший беззубый рот и с удовольствием принялась рассказывать:
– Муж-от Анны служил на железной дороге, бумаги всякие проверял по поездам. И вот однажды, – когда это? – да, вот по весне, в прошлом году… пошел он, значит, курьерский поезд проверять, а его кто-то там и пристрелил… Так между вагонов, на проходе-то, и пристрелил…
Дмитрий побледнел, задрожавшая рука с трудом поставила стакан на блюдце, лицо его и шея сразу и обильно вспотели.
– Где… где же это случилось?
– Чегой-то? – не поняла старушка.
– Где, говорю, это случилось? На какой дороге?
– А вот уж не знаю, батюшка, не знаю… Только с той поры плохо стало жить Анне, почти что по миру пошла.
К столу подошла Анна. Маленькая, плохо, но как-то аккуратно одетая, с увядшим, но все еще миловидным лицом; она неторопливо сказала Дмитрию, вскинув на него карие, скорбные глаза:
– Здравствуйте…
У Дмитрия захватило дыхание, потемнело в глазах и снова, как тогда, после убийства, потянуло на тошноту.
Старушка поднялась и шепнула что-то на ухо Анне. Обе женщины тихо рассмеялись, и старушка заковыляла к двери на двор. Анна присела к столу и принялась кормить детей, не обращая внимания на Дмитрия. Дмитрий же глаз не спускал с нее. Где-то в глубине души еще теплилась надежда, что это не «та» женщина. Не выдержав – спросил, волнуясь и заикаясь:
– Простите, пожалуйста… но пока вас тут не было, эта женщина… эта женщина рассказала мне всю вашу историю… вашу страшную историю. И… и… где, на какой дороге убили вашего мужа?
Анна необыкновенно тепло и приветливо взглянула на него и неторопливо и как-то равнодушно ответила:
– Скорый поезд он проверял, Ростов – Москва. Только не этот Ростов, а другой, что на Дону…
Последняя надежда рухнула. Дмитрий бессмысленно, тупо оглядел детей, взял шапку и встал, сильно качнувшись, словно пьяный. Где же взять сил, чтобы перенести и это? Зачем эта страшная встреча? Бледный, со вздрагивающими губами, он перегнулся через стол и хрипло, шепотом выдавил:
– Это я убил его…
