– Кому заморскую камку?! Кому заморский ковер?! Подходите, женки и купцы, – отдаю почти за так! – казак делает жест в сторону товаров, лежащих на пожелтевшей траве. Здесь переливчатая парча, пестрые восточные ткани, несколько рытных ковров, дорогая посуда.
Ефросиньюшку одолело любопытство, ей захотелось взглянуть на все это богатство поближе. Она несмело подошла к казаку, с интересом стала разглядывать товар.
Заметив красивую женщину, казак лихо подкрутил усы, подмигнул Ефросинье:
– А тебе, красавица, за так отдам, коли в гости пригласишь!
Женщина засмущалась, попятилась от казака и быстро зашагала вдоль улицы. Кругом суетился народ. Крамарки, лавочники с вином и разными товарами зазывали казаков, зная, что можно у них поживиться, так как разинцы расплачивались щедро, не торгуясь.
Упокосившихся ворот одного из подворьев стоят двое: один – казак, а другой – ярыга. Между ними происходит такой разговор:
– Видно, казачки, немало барахла притащили вы из-за моря, раз так богатством раскидываетесь, – с завистью говорил ярыга – худой, с всклокоченными волосами, оборванный.
– Немало, – коротко подтвердил казак, тяготясь расспросами.
– А еще атаман ваш не собирается в поход за море? Может, и меня возьмет? Я хоть саблей владеть не умею, но зато дубинкой или палкой какой дерусь славно.
Уже немолодой казак, с глубоким шрамом на щеке, измерив мужика глазами с ног до головы, ответил:
– Если хочешь с нами казаковать, сходи к Степану Тимофеевичу и попросись, может, и возьмет.
Ярыга радостно заулыбался:
– А можно сейчас?
– Можно!
– А где же атаман ваш? На каком подворье стоит?
Казак еще раз внимательно оглядел ярыгу, стал рассказывать, где живет Разин.
– Пойдешь по этой улице и, как она кончится, там подворье Естифея Федина. У него-то и остановился наш атаман.
– Тогда я пойду, может, атаман примет меня в казаки, – заспешил ярыга.
Ефросиньюшка, слышавшая этот разговор, пошла за ярыгой следом: действительно, в конце улицы в одном из подворий вертелось множество казаков и горожан – сразу было видно, что здесь живет атаман.
Не заходя во двор, Ефросинья Русакова остановилась и стала внимательно рассматривать людей. Но как определить, кто из них атаман, она не знала. Многие казаки были одеты богато, ходили по двору не спеша, важно, придерживая рукой кривую саблю. Тогда женщина решила спросить у проходящего казака:
– Скажи, где же здесь атаман?
Казак с интересом посмотрел на Ефросинью:
– Тут его сейчас нет, но видишь – есаулы его ждут, должно, скоро выйдет на крыльцо. – Потом поинтересовался: – А на что тебе атаман-то?
– Надо, – коротко ответила женщина.
Казак подмигнул Ефросинье, улыбнулся:
– Красивых бабенок Степан Тимофеевич любит, да и сам он красив.
Тут отворилась дверь, и на крыльцо вышел казак – крепкий, ладный, с выразительными черными глазами.
– Вишь, вот и атаман наш пожаловал, – с любовью сказал казак.
Ефросинья во все глаза смотрела на Разина и хотела уже подойти к нему, как во двор вбежали донские казаки, поклонились в пояс атаману, заговорили возбужденно.
Степан нахмурился:
– Да не говорите вы враз, а то ничего не пойму!
– Приехали мы, батько, с Черкасска за солью, а воевода велел с нас брать по алтыну: сроду такого не бывало. Стали мы ему высказывать, что совести у него нет, а он над нами стал насильничать, у одного казака отнял две лошади и хомут, у другого – пищаль. Защити нас, Степан Тимофеевич, накажи супостата! – стали просить казаки атамана.
Помрачнел лицом Разин, грозно сошлись в переносье брови, выхватил из ножен саблю и побежал на воеводский двор, который был рядом. Едва успевали за ним казаки.
Вбежал атаман в княжеские хоромы, схватил за грудки воеводу Унковского. Как ни смел был воевода, но побледнел лицом.
– Ты что это обижаешь казаков? А ну, вертай им деньги!
Воевода струсил не на шутку, трясущимися руками вынул из кармана деньги и отдал Разину.
– То-то, – сказал Степан и наказал воеводе: – Если ты еще будешь обижать казаков и простой народ – пеняй на себя.
Унковский молчал, боясь перечить атаману. А Разин развернулся и, больше не говоря ни слова, пошел на подворье. Уже подходя к воротам своего дома, заметил одиноко стоящую женщину. Вглядевшись в ее лицо, непроизвольно остановился. Что-то знакомое было в облике этой одинокой фигуры. Подойдя вплотную к Ефросинье Русаковой, атаман стал присматриваться к женщине. Ему казалось, что он ее уже видел, и от этого в душе его что-то заныло. И вот, на какое-то мгновение, в памяти всплыл образ Любавы. Степан понял, что стоящая перед ним женщина очень похожа на нее. Ефросинья смутилась, опустила глаза, даже прикрыла лицо платком.
Атаман спросил:
– Как же зовут тебя, красавица?
От этих слов женщина еще более застеснялась, лицо ее зарделось. Она подняла красивые глаза на Разина:
– Зовут меня, батюшка, Ефросиньей Русаковой, – и поклонилась ему в пояс.
– Что ты, Ефросинья?! Кланяешься мне, словно я боярин, – запротестовал атаман. – Говори, зачем пожаловала?
Женщина некоторое время молчала, затем в волнении спросила:
– Не слыхал ли ты, атаман, про Петра Лазарева? Сказывали люди, будто был он у тебя в войске.
