– И ты полагаешь, капитан так к этому и отнесется? – спросил мистер Кристиан. – Полагаешь, он хлопнет тебя по спине и назовет за такую твою ошибку молодчагой, а не подвесит за связанные лодыжки к верхнему фоку, чтобы вытрясти из тебя жизнь и позволить ветрам и мокрому снегу покончить с тобой?
Мне пришлось прикусить язык, на котором завертелось много всяких имен, какими я хотел бы назвать мистера Кристиана. Впрочем, винить за нажитые мной напасти я мог только себя. В конце концов я повернулся и направился к ведущему в трюм люку, однако мистер Кристиан немедля схватил меня за руку, сжав ее большим и указательным пальцами до самой кости, и притянул к себе.
– Не смей так уходить от меня, щенок, – прошипел он, и я ощутил в его дыхании запашок мясного бульона. – Не забывай, кто я. Изволь относиться ко мне с уважением, не то я с тебя шкуру спущу.
– Я должен вернуться к капитану, сэр, – сказал я, желая уйти куда угодно, ибо в глазах его плескалось исступление, от которого лучше было оказаться подальше.
– Как долго намерен он держать нас посреди этого безумия? – спросил мистер Кристиан, и я поморщился, не уверенный, что понял его.
– Какого безумия? – спросил и я. – И о ком вы говорите?
– О капитане, олух, – прошипел он. – Как долго намерен капитан продолжать попытки обогнуть Горн, прежде чем ему придется признать свое поражение?
– Всю жизнь, ручаюсь, и еще один день вдобавок, – ответил я и вытянулся в струнку, готовый защитить честь капитана. – Он никогда не признает поражения, можете на это рассчитывать.
– Рассчитывать я могу лишь на то, что каждый из нас сгинет в рундуке Дэви Джонса[7], вот на что я могу рассчитывать, если его помешательству не придет скорый конец, – сказал мистер Кристиан. – Ты должен сказать ему, слышишь? Скажи, что пора и совесть знать. Мы должны повернуть назад!
Вот тут настал мой черед рассмеяться.
– Я не могу сказать ему это, сэр, – воскликнул я. – Скажите сами, меня он слушать не станет. Мое дело прибираться в каюте капитана да стирать и гладить его одежду, вот и все. А где и когда бросать якорь, об этом он меня не спрашивает.
– В таком случае дай ему понять, что матросы недовольны. Если он спросит тебя, скажи, что они несут непосильное бремя. У тебя имеются уши, а на борту такой маленькой посудины, как наша, это принадлежность ценная. Посвяти его в чувства команды. Пусть знает – матросы думают, что он ведет их к погибели. Я обещал им, что мы повернем, и…
–
– Кто-то же должен поддерживать в команде здравость рассудка, Турнепс, – ответил он. – И кто-то должен сознавать, что мы обязаны выполнить нашу миссию, а не состязаться с покойником.
На это я ничего не ответил; я не понял, кого он имел в виду, и не хотел признать, что, возможно, говорит он дело.
– И если мне выпадет случай…
Я отнял у него руку, постоял, глядя ему в глаза, а затем отступил на шаг-другой назад.
– Если вам выпадет случай… какой? – прищурясь, спросил я, не уверенный в смысле его слов.
Мистер Кристиан слегка прикусил губу – судя по его лицу, он с превеликим наслаждением взял бы меня двумя руками за горло и придушил на месте.
– Твое дело – постараться, чтобы капитан все понял, – прошипел он, подступив ко мне вплотную и забрызгав мое лицо слюной.
– Я должен быть в трюме, – сказал я, уже задыхаясь от ревущего вокруг шторма и чувствуя, как ко мне липнет измокшая от снега одежда.
– Так подумай над моими словами! – крикнул он, когда я направился к люку, повернувшись к мистеру Кристиану спиной и потому едва его слыша.
Сбежав по трапу, я обнаружил, что весь мой недавний труд пошел прахом – таких мокрых полов я еще и не видел. Я взял швабру и принялся за работу, спеша покончить с ней до того, как капитан выйдет из своей каюты, но, когда добрался до нее и заглянул внутрь, мистера Блая в ней не было и плаща его тоже. Значит, и он сейчас на палубе, помогает команде в самое тяжкое время. Капитан среди своих моряков, мужчина среди своих мужчин, – и я в который раз восхитился им.
Прошла еще неделя, никаких изменений не последовало, разве что погода еще пуще ухудшилась, а матросы еще сильнее изнурились. Море швыряло наше судно с такой непочтительностью, что я сотни и тысячи раз гадал, не станет ли следующая ночь последней в моей жизни, не наполнятся ли мои легкие водой еще до наступления дня. Капитан снова изменил вахтенное расписание, теперь матросам полагалось проводить на палубе не больше нескольких часов кряду, однако результат свелся к тому, что они возвращались к своим койкам с остекленевшими глазами, наполовину ослепшие, одуревшие, иссеченные штормом, потерявшие представление о времени, а отдохнуть настолько, чтобы, снова поднявшись на палубу, сражаться со штормом успешнее прежнего, им не удавалось.
