Вилли вспомнил неловкую сцену встречи на пирсе, извинения, натянутые улыбки, поспешный уход Мэй и слова матери: «Ну-ка, ну-ка, мне кажется, у моего Вилли появились тайны от его старенькой мамы, а? Она очень хорошенькая. Наверное, манекенщица или статистка?»
— Она сказала, если я точно помню: «Какая красивая девушка».
Мэй тихонько фыркнула.
— Одно из двух: или у тебя плоховато с памятью, или ты просто говоришь неправду. А скорее всего, и то и другое… Ой!
Высокий блондин в лыжном костюме, проходя мимо их столика и воркуя о чем-то с девушкой в ярко-красном лыжном костюме, сильно задел Мэй локтем по голове.
— Чертовы молодожены, — пробормотала Мэй, потирая ушибленное место.
— Может, покатаемся на лыжах? А? — вдруг спросил Вилли. — Что ты скажешь на это?
— Нет уж, уволь. Я не хочу сломать себе шею. — Однако глаза Мэй радостно заблестели.
— Да что ты, здесь есть совсем небольшие горки, даже твоя бабушка могла бы с них съехать и остаться целехонькой…
— Но у меня нет костюма, и лыж нет… да и у тебя тоже…
— Подумаешь, купим или возьмем на прокат. Пошли!
Он быстро поднялся и потащил Мэй за руку.
— Ну ладно, пойдем, только ради того, чтобы потом рассказать, когда спросят, что я делала в Йосемите… — Она встала. — Скажу, что каталась на лыжах.
Народу на лыжне было совсем мало, и казалось, что некоторые из них приехали сюда, чтобы побыть наедине с самим собой среди белых безмолвных вершин. Время от времени Вилли ловил себя на мысли: «Неужели правда, что где-то существует „Кайн“, тесная ходовая рубка, его каморка на кокпите, выкрашенная в унылый серо-зеленый цвет кают-компания с потрепанными номерами журналов „Лайф“ и „Эсквайр“, с запахами вчерашнего переваренного кофе и ржавчины, сквернословием и вечно недовольным маленьким человечком, который катает в пальцах стальные шарики и имеет привычку, говоря с тобой, смотреть мимо». У Вилли было такое ощущение, что он, наконец, очнулся от кошмарного сна, если бы не мысль, что «сон» этот во всей своей красе и реальности стоит в сухом доке в Сан-Франциско, и что через два дня он закроет глаза и снова окажется в этом кошмарном сне наяву.
Они остановились в маленькой гостинице в Барсучьем Ущелье, согрелись у камина и выпили горячего пунша. Мэй сняла лыжную шапочку и встряхнула волосами. Они красиво рассыпались по плечам ее зеленой шерстяной куртки. Взоры всех присутствующих здесь мужчин были обращены к ней, а женщины едва смогли подавить короткие вздохи восхищения. Вилли был доволен собой как никогда.
— Интересно, что ты во мне нашла? — спросил он, до половины выпив вторую порцию пунша. — Такая потрясающая девушка, как ты? Что во мне такого, ради чего стоило ехать через всю страну?
— Сначала ты ответишь на мой вопрос. Почему тогда на пристани ты представил меня своей матери как Мари Минотти? Ведь с того дня, как мы познакомились, ты больше никогда меня так не называл?
В поисках подходящего ответа Вилли смотрел на красные дымные язычки пламени в камине. Он сам удивлялся, что заставило его назвать ее настоящее имя, и понял, что этому есть не совсем приятное объяснение: при всей его безумной, всепоглощающей страсти к Мэй, он стыдился ее. В присутствии матери мысль о ее происхождении, о фруктовой лавке в Бронксе и неграмотных родителях неприятно жгла и не давала покоя. Вот в такой момент Мэй Уинн стала Мари Минотти.
— Не знаю, — сказал он. — Мне просто показалось, что будет лучше, если я скажу ей твое настоящее имя, и все будет без вранья. Но вообще-то я об этом не думал.
— Понятно. Можно еще немного пунша? Последнюю. У меня немного кружится голова. Наверное, от свежего воздуха.
— Теперь, если хочешь, — начала она, когда Вилли вернулся и протянул ей стакан, — я могу сказать, что нашла в тебе такая «потрясающая девушка», как я.
— Прекрасно. Так что же?
— Ничего.
— Ясно. — Он уткнулся носом в свой стакан.
— Да, это так. Я просто попала в ловушку. Вначале ты показался мне таким неуклюжим и безобидным, и я позволила себе приятно провести время в твоем обществе, уверенная, что из этого ничего не выйдет. А потом они поволокли тебя в Ферналд-Холл, и, когда я поняла, что тебя ждет со всеми твоими недостатками, мне стало жаль тебя, и я подумала, что из патриотических чувств я должна тебя поддержать. А потом во мне пробудилось к тебе нечто вроде материнского чувства, хотя я никогда и не подозревала, что оно у меня есть. С этого все и началось, а потом дальше и дальше, это стало привычкой, и вот теперь мы здесь. Я настоящая идиотка, что приехала сюда, и завтра же уезжаю домой. Мне не нравится то, что происходит. У меня такое чувство, словно я поскользнулась и сломала ногу.
— Тебя покорил мой ум, — лениво произнес Вилли.
— Учти, милый, — сказала Мэй, — я сдала язык и литературу за первый курс. И за последнее время я прочитала уйму книг. Я знаю о Диккенсе все и даже больше. Ну давай, начинай. Что ты думаешь о его романе «Холодный дом»?
— Между прочим, никогда не читал, — сказал Вилли, подавив зевоту, — как-то не приходилось. Как тепло и хорошо у огня, правда?
