Комиссии нет. По крайней мере, нет собраний в “культяшке” и грозных криков о ней с угрозами, как в тот раз. Разумеется, это не значит, что ее не будет завтра, но все же вероятность уже поменьше.
Дозвонилась после проверки мать, я сразу же сказал ей, что надо продумать и загодя договориться, что делать, если завтра вырубят свет и отменят свидание. Кроме как оставаться тут до 1 марта, других вариантов, собственно, и нет. Само мое предположение и требование просчитать ее действия мать, конечно же, сразу очень “расстроило”, о чем она и стала раздраженно орать на меня. Что ж, при ее беспечности и легкомыслии, только увеличивающихся с годами, это не удивительно...
27.2.09. 18–13
Прошла утром короткая свиданка, приезжали мать и Женя Фрумкин. В бараке все обошлось за это время нормально – ни шмонов, ни комиссий (хотя утром, перед завтраком, зайдя к запасному варианту позвонить матери, получил там подтверждение, что комиссия таки здесь. После завтрака опять пришлось срочно расстилать одеяло и убирать продуктовый баул.). На самой свиданке тоже все было нормально (относительно, конечно), – кончилась она (для нас троих, оставшихся там последними) аж в начале 2–го, в отличие от прекращения на полтора часа раньше в прошлый раз. Мать тоже не закатывала истерик, не ругалась и не скандалила, как бывало не раз. И даже – почти чудо!! – принимавшая передачу какая–то новая молодая контролерша в полной форме приняла 2 привезенные книги. Обе!!! :)) Фантастика! А я–то инструктировал мать: начнет забирать “Русинову” – ни в коем случае не отдавать, тут же забрать назад! И распечатки, и книги – все прошло, а газеты и журналы Фрумкин в этот раз захватить забыл (в прошлый раз он забыл фотографии...). Все вроде обошлось хорошо. Но вот после свиданки...
Забирать нас троих пришел “мусор” лет за 40, погоняло, по–моему, Рыжий. Действительно, волосы и сама рожа этакие светло–рыжие. Уже с первых шагов стал нас (тех двух, – я–то с тяжеленным баулом и так еле двигался) придерживать, тормозить, держать всех вместе, в кучку, – и сразу с этакой омерзительной глумливой ухмылочкой говорить, что вот, мол, мы провинились (или виноваты в чем–то, – не помню), надо с нами разобраться, наказать и т.д.
Я еле–еле волоком тащил свой баул вниз по лестнице, и, когда подошли к выходу, те двое, почти не нагруженные, взяли его за ручки, чтобы донести до вахты. Я поблагодарил и пошел сзади, но буквально через секунду, когда переносили через высоченный порог на улицу – баул сбоку лопнул, сразу по всей высоте, и оттуда посыпались консервные банки! Вот черт!... Не везет. Кое–как, втроем, я за порванный угол, дотащили до вахту – и тут эта рыжая мразь (как я уже внутренне и ждал) командует: “Идем к шмоналке!”. Отдельный маленький домик около вахту, где устраивают полные шмоны с раздеванием.
Нам его и устроили. Нарочито издевательски, глумливо, запредельно унизительно, – так же, как, по рассказам многих чеченцев, делали это выродки в форме с ними в Чечне, в своих “фильтрах” и других местах. Тех двух прошмонали быстро, и они ушли, я же, как всегда, остался последним. Сперва велели раздеться, как всегда, догола. Когда длительная свиданка – хоть есть с собой тапочки; а тут – прямо босиком пришлось стоять на голом, мокром, грязном полу, по которому эти ублюдки ходят своими сапогами. Прозвонили, поглумились вволю, поострили – стал одеваться, но не успел еще одеться, как потребовали все вынимать из баула (полчаса как все было тщательно просмотрено девчонкой–контролером, даже этикетки на всех консервных банках она надрывала). Глумливо, нарочито издевательски не давали мне как следует собирать в пакет уже ими просмотренное – мол, бросай все шоколадки прямо по одной в баул, пакет они еще не досмотрели, а убирать требуют быстрее (тоже как всегда при шмонах). Взял свой пакет из кармана, стал складывать туда, отвлекли (телагу, что ли, убрать, или еще что, не помню), поставил этот пакет туда, где лежало все еще не досмотренное, – взять уже не дают. “Ну и что, еще раз посмотрим!” По всему видно, что глумятся, издеваются нарочно, что этот шмон – просто месть за жалобы, ничего больше (излюбленный у них способ индивидуальной и коллективной мести, к которому формально не придерешься). Сказать им все, что я про них думаю (что расстрелять их обоих надо тут же, на месте; своими руками прошил бы очередью этих ублюдков!) – могут приписать неповиновение и законопатить в ШИЗО, эти твари на все способны... Да и что с ними разговаривать, слова на такую падаль тратить... Все равно, что бисер перед свиньями метать. И, должно быть, видя ненависть и отвращение, написанные на моем лице, – эта мерзкая рыжая тварь все повторяла мне этак глумливо: не нервничай, не надо нервничать...
