Рэнис был жив — едва-едва; а сердце Вероники билось так же редко и прерывисто, как и его, только вот теперь девушка эта ни на мгновенье не останавливалась, но прибывала в таком же деятельном состоянии, как и прежде; и она, еще не отдышавшись, уже стала счищать с лица и с волос Рэниса ту темно-серую пыль, которая в изрядном количестве их присыпала. Сикуса пыль эта присыпала с головой, но человечек остался жив, так как охватил голову так, что между ней и полом оставалось еще достаточно воздуха, тем-более, в корнизе была еще трещина, и он высасывал воздух и из нее. Вот он стряхнул пыль, и, не отрываясь, стал смотреть на лик Вероники — он боялся только, что она Святая бросит случайный взор на него — тогда бы он испытал чувство такого позора, таким бы ничтожным себя почувствовал, что не выдержал и бросился бы в пропасть.
Между тем, те окаменевшие орки, что стояли за провалом, принялись один за другим падать в пропасть — там кто-то шел, но за оставшимися изваяниями, его еще не было видно. Но вот последний из каменных орков устремился и пред ними появился… обычный орк. Хотя нет — не совсем обычный — это сразу же заметили и Вероника, и Сикус, обернувшиеся на его окрик. И дело здесь было не в росте, не в одежде — хотя одежда была гораздо более богато украшена, нежели у обычный орков — но это был один из многочисленных командиров, почитающих себя не меньше, чем властитель всего сущего, и знающий все — короче — это была бы обычная орочья пустышка, если бы не глаза. А глаза зияли серебристым светом — в них был и сосредоточенный разум, и могучая сила — и ясно было, что он пребывает в каком-то невиданном для орка душевном напряжении. Когда же заговорил, то и голос его был хоть и груб, но, все же сами слова наливались такими чувствами, которые никогда не могли бы выразить обычные гости:
— Здравствуйте же — верно, не думали, что доведется еще раз со мною встретится, а?.. Впрочем, верно вы меня и не признали; хотя раньше то, почитай чуть не каждый день мимо проходили. Изменился я, изменился, но, ведь, и тогда на себя не похожим не был. Так что, не привыкать мне к чужому обличаю. Разгадайте ка загадку, а? Да у вас то и мысли теперь все об ином — вижу, вижу — ласки да всякие чувства. Да и не надо разгадывать — придет время, и все ясным-ясным станет. Ну, а пока знайте, что раз услужили вы мне, да такой то услугой услужили, что вовек не забуду; вовек вам тем же платить буду. Я ж вам так благодарен, что обо всем на свете, кроме вас позабыл, к вам стремился. Да только ж здесь не все, где ж остальные, неужто погибли? — и, не слушая ответа, продолжал. — А я вот не хочу, чтобы вы на меня, как на орка глядели. Вам же орки враги, а я ваш лучший друг, единственный, и самый необычайный из всех; да что б вы знали — только снаружи я орк — то по недоразумению, по колдовству лихому; ну а внутри — душа дружественная и нежная, почти эльфийская душа. В глаза ж вы мои посмотрите…
Серебристый свет еще больше в этих глазах разгорелся — только вот это не был тот нежно-серебристый свет, который окутывает волшебством лес, в ночную пору, но был этот тот самый изжигающий, вечно голодный свет, что вспыхивает в глазах голодных волков, в ночь полнолуния. Но Вероника, сама окутанная нежными чувствами, обманулась — увидела там искренность. И она молвила своим негромким голосом: «Да, мы верим вам». - конечно, Сикус тут ничего не мог возразить; и он, еще мгновенье назад видевший, что этому орку ни в коем случае нельзя доверять, уже уверился, что он лучший друг, и что, раз он понравился ЕЙ, так и жизнь не жалко за него положить.
Между тем, орк усмехнулся, и молвил, своим наполненным самыми разными, переплетенными между собою чувствами, голосом:
— Но, прежде чем я спасу вас, вы должны пообещать мне, что всегда будете доверять мне, должны пообещать, что не будете обращать внимания на мою внешность; но всегда, что бы не делал, о чем бы не просил — помнили, что я ваш друг, и желаю вам только блага.
И Вероника, которая была теперь доверчива как-никогда, не успел он еще закончить, утвердительно закивала головою. Тогда орк вновь усмехнулся, и вот достал, откуда-то из-за спины свой железную балку в которой было как-раз достаточно, чтобы перекинуть через провал. Вот орк взглянул на Сикуса, который силился поднять Рэниса, и зло усмехнулся: «Да ты, развалина, такой слабый, что тебя самого надобно тащить…» — тут он перешел к ним, и, действительно, подхватил Сикуса под мышку, да так легко, будто тот ничего не весел; второй же рукой он перехватил под плечо Рэниса, и так потащил к выходу.
Та темная галерея, по которой пробежали они совсем недавно, была теперь завалена каменными глыбами; из под некоторых из них, торчали окровавленые лапы орков; а один из них еще был жив — он дергал единственной не раздавленной лапой, и, когда рядом проходила Вероника, ухватил ее за ногу, с силой сжал; и захрипел что-то яростное; и девушка, услышавши этот стон боли, конечно же прониклась к нему состраданием — она нагнулась, и зашептала:
