Орки, выполняя приказ, добили провинившегося несколькими сильными ударами, и он, безымянный смешался с иными телами — обреченными на забвенье, да и уже забытыми, неведомо зачем двигавшимися, неведомо зачем погибшими в этой зале.
Поднялся гул — несколько орков бросилось разребать горы тел; волнами поднялась вонь от распотрашенных, однако, те, кто мог бы ее почувствовать, прошли уже через столькое, что попросту не обращали внимание.
Тем временем, спустилась еще одна платформа — еще орки выбежали. Между тем, раздавались удары из спускающейся вниз галлереи — та пробивались «огарки», которые успели вбежать в проход, до того, как их царство погибло. Их там было несколько сотен, и они были обречены, но не понимали этого — они знали, что впереди Враги, и рвались к ним, чтобы выложиться в борьбе.
Сотник говорил Элсару:
— Славный Тгаба, Вам все равно придется сдать мразь; так-как они принадлежат рудникам; и должно быть дознание — из них кишочки вытаскивать станут, чтобы про зачинщиков рассказали… Но, но — несколько монеток, и я проведу. Несколько ржавеньких жалких монеток; а? Что стоит Тгабе, дать мне несколько монеток, чтобы я хорошенько провел несколько деньков? Ну, что — дадите мне несколько монеток.
Элсар ударил его по мозолистой, уродливой ладони, и там осталось несколько монеток:
— Вот — это половина, вторую получишь, когда выведешь.
— Неужели, опять увижу небо? — прошепатала Вероника; и, склонившись, несколько раз поцеловала Рэниса в губы. — Любимый, слышишь ли?
Рэнис чуть пошевелился, и, чуть преоткрыл глаза, слабый шепот слетел с уст его, он слабо шептал:
— Небо, небо… Вероника ты… я…
Но Рэнис вновь не договорил то, что так старался проговорить — вновь впал в забытье. Между тем, они устроились на платформе, и она начала подъем — теперь вместе с ними был сотен, довольный не только тем, что ему удалось заработать прибавку к своему жалкому жалованью, но и то, что появиля предлог, чтобы уйти от неприятной, опасной работы…
Ну, а дальше была череда железных коридоров, бесчисленных скрипучих подъемников, орочьих испуганных и злых морд. И, чем дальше они шли, тем больше к ним присоединялось начальников — все более и более важных (в конце-концов, присоеденился какой-то тысячник) — все это были начальники необходимые для того, чтобы с Тгабой вышли столь значимые пленники. Каждый из них требовал взятку, и сумма становилась все более и более большей, чем значительней становился начальник. Тот тысячник, который управлял горнизоном у больших ворот, потребовал такую сумму, на которую можно было бы купить сотню свежих рабов. Тгаба не спорил, но обещался отдать деньги в орочьей башни.
— Хорошо. — хмыкнул тысячник, и расправил грудь так, и взглянул с такой гордостью, будто только что совершил какой-то подвиг, который прославит его навечно. — Только одно: дождемся заката — ведь, там сейчас день, мне больно будет идти.
— Пойдемте сейчас же, иначе ничего не получите. Иначе, сейчас вон кликну, и расскажу, что вы согласились на взятку. За выдачу стольких врагов в это трудное время, мне достанется хорошее вознагражденье.
Угроза подействовала, и особенно на тысячника, который очень уж жаждал получить обещанную награду. Он крикнул своим приспешникам; которые были все мокры, так-как их обливали (они были совершенно пьяны, когда поднялась тревога) — эти безропотные, жалкие создания завозились с тяжелым запором, со скрипом отодвинули его; и вот, ухватившись за кольца, потянули. Многотонные створки с гулом заскреблись о пол; а Вероника склонилась над Рэнисом, и, целуя его, зашептала:
— Смотри. Любимый, сейчас ты увидешь небо; сейчас ты вздохнешь вольный воздух.
Створки открывались нехотя и с натугой — привыкшие ко мраку, они не хотели ничего радостного, светлого. Но, делать было нечего, и они поддались. Сначала появилась тоненькая щель; и из нее нитью — нитью яркой и тонкой, но все разрастающейся, точно вбирающей в себя Жизнью, вытянулся луч теплого света; и он первым делом коснулся лица Рэниса, коснулся и очей Вероники, и они засияли больше прежнего — удивительно, светло засияли. А нить все расширялась; и вот превратилась уже в ствол солнечного дерева; потом — в весенюю тропу, затем в широкий тракт ведущий к самому небу, часть которого, уже превосходно видна была, за раскрывшимися створками. В удивительно мягкой и ясной, высокой лазурной глубине медленно проплывали легкие, но не малых размеров, почти сливающиеся с этой лазурью облачные горы. И видны были уходящие вдаль, покрытые мириадами золотистых крапинок поля недавно выпавшего снега. А в воздухе кружились, блистали точайшими гранями последние крупные снежинки. И в их гранях виден был не только свет золотистый, но и все цвета радуги… Вот легкой поступью вошло в залу плавное движенье воздуха из этих полей. Казалось, что — это само небо прильнуло створкам, и плавно вдыхало теперь свою глубину, желая излечить всех их…
Орки закашлялись, сморщились от света, кое-кто из орков, запросивших большую взятку, прорычал:
— Дождемся ночи, а там…
