— Как же тебя придавила, больно то тебе как… бедненький… Ну, мы тебе поможем… Обязательно поможем…
Орк никогда не слышавший таких речей, а, тем более, обращенных к нему, вообще ничего, кроме грубой ругани не слышавший, замер — он отдернулся, и отпустил руку Вероники; он смотрел на нее со страхом, и ничего уже не рычал, он ждал чего-то…
В это мгновение, склонился их проводник, и перехватив этого орка за шею, резким движеньем переломил ему шею — орк умер сразу. Вероника в ужасе взглянула на проводника, тот усмехнулся, произнес:
— Ежели такие слезы будете лить по каждому орку, так никогда не выберетесь отсюда. Что — жалеть его вздумали? Быть может, попрекать меня? Ежели так, то знайте, что его любимая забава, как и всех остальных из мерзкого племени — мучить до смерти эльфов, людей; младенцев они варят или жарят — очень им нравиться мясо младенцев; из мозгов они делают похлебку, которая, по их поверью, придает сил в битве. Я знаю, что девушке нельзя говорить подобных вещей; но вы должны жалеть их — в них нет света. Вы меня попрекать собрались; вы, несколькими мгновеньями раньше поклявшиеся, что во всем доверять будете.
Вероника, пошатываясь, пошла дальше; при этом она говорила, голосом наполненном светом:
— Неправда. Во всем сущем, во всем, всем, что состовляет этот мир, есть свет. На этом светлом, быть может, наложена тьма, но, внутри всего есть искра. Понимаете, ведь все-все берет начало от изначального пламени. А тот пламень был Любовь! Да, да — Любовь! Любовь!
И слово «Любовь» — она выкрикнула с такой силой, с какой выкрикивал его когда-то Робин — от этого слова вздрогнули каменные стены, а те орки, которые были еще еще живы, еще слабо стонали под обломками — все они издали протяжный стон; а потом замерли; повеяло весной, показалось, что в воздухе сверкнул блаженный лучик небесного света.
Вздрогнул и проводник, ему пришлось подхватить и Веронику, так-как она очень много вложила в свои слова, и теперь едва на ногах держалась. И через некоторое время, он проговорил задумчиво:
— Да, когда то, очень многое мог бы на эти слова ответить, но то время давно минуло. Мрак велик, и почему же не может он затушить ту маленькую искорку, что бьется в самом сердце его…
Вероника вскинулась, и очи ее засверкали, засияли так ярко, что всяк взглянувший на нее, сказал бы, что ничего нет, и не может быть сильнее этого света. И она заговорила совсем негромко с таким искренним чувством, что вновь задрожали, и несколько рухнувших каменных блоков едва их не раздавили — а в конце, проводнику пришлось, остановиться — так-как, она лишилась чувств:
— Но, ведь, и тьма была порождена этим светом, ЛЮБОВЬЮ!..
Все — больше она ничего не сказала, но этого было достаточно.
Проводник уложил их рядом — смертно-бледных, недвижимых, с закрытыми очами, сложил их руки, и поднялся над ними, в задумчивости их разглядывая. Он и забыл про Сикуса, а маленький человечек очнулся от голоса, поднялся рядом, и несколько спросил:
— Чем бы мне вам помочь?
Наконец, проводник его заметил, и ответил:
— А это ты, коротышка; ну ты то меня, конечно не узнал, куда тебя… Ну, вот что — сбегай-ка в залу — не бойся: там уже никого нет. У дальней стены, бьет из стены родник. Вода нашла сюда дорогу чрез толщу камня, она бьет леденая, полная жизненных сил. Так слушай: возьми ее в ладони, аккуратно донеси сюда — да, смотри, не расплескай. У тебя ж руки дрожат.
— Конечно, конечно. — часто закивал головою Сикус. — Только, что ж вы думаете, что я вас не узнал? Конечно, в первый раз вы совсем по иному выглядели, но память то у меня хорошая — все, все помню. Вы ж, темный эльф, которого Эллиор заколдавал. Ну, побежал…
— А ну, стой! — перехватил его за плечо проводник, и, вдруг, сжавши до треска в кости вздернул в воздух. — Узнал значит, ну я тебя сейчас… — и тут он второй ручищей Сикуса голову, намеривась одним резким движеньем переломить ему шею, так же, как и орку, но вот остановился — остановился потому что Вероника слабо застонала. Он прижал к своей морде вытянутый лик Сикуса, и зашипел. — Но ты никому не должен этого говорить!
Сикус, преисполненный к нему почтения (ведь, ему доверилась Вероника), проговорил негромко:
— Конечно, конечно; но что не говорить.
— Болван! Конечно же то, что ты меня узнал! — тут голос резко изменился, и стал он самым дружелюбным. — Оставим это нашей маленькой тайной. Понимаешь — пока, ежели она узнает меня прежнего, то это будет только во вред. Так поклянись же, что никогда-никогда не расскажешь, кого во мне узнал.
— Клянусь. Клянусь. — с готовностью подтвердил Сикус.
— Ты только запомни — это очень важно. Здесь вопрос жизни и смерти ее. — тут проводник кивнул на Веронику.
Конечно, этого Сикусу было достаточно, и он отчеканил:
— Клянусь, что даже, ежели мне будут грозить вечные муки — не выдам. Клянусь!.. Только, как мне звать то вас?
— А имя… да. Элсар. Запомни — Элсар.
— Как красиво. Ведь — это эльфийское имя. Но что оно значит.
— Мстящий. А кому я теперь мщу, ты не спрашивай — придет время, узнаешь. Уж, в этом можешь быть уверен. А теперь — ступай за водой, да поскорее.
