Был уже тот ночной час, когда войско Ринэма штурмовало поселение, и первое, что увидел Робин за выходом были звезды. Каким же восторгом наполнилась тогда его молодая душа! Он, привыкший к отравленным, ржавым цветам — он необычайно впечатлительный, впервые увидев звезды, ЗАОРАЛ от восторга! И он какими-то необычайно длинными прыжками бросился туда — и он верил, что это и есть СВОБОДА, что сейчас он вырвется из створок, останется позади унылые Серые горы плывущие в этой бесконечной красоте, а он будет летать среди этих прекрасных светил, целовать, любить; и он, захлебываясь от восторга, едва-едва успевая изливать слова, кричал на бегу:
И он выдохнул эти строки в едином порыве, ни на мгновенье не останавливаясь, и все бежал задравши голову, и ему повезло, что, споткнувшись о расколотую ступеньку, повалился в снег, а не в пропасть, которая жадно раскрыла свою черную и бездонную пасть в нескольких шагах. И снег ему показался восхитительным — он проехался в нем лицом, проглотил, и засмеялся от той прохлады, которая разбежалась в желудке. Затем перевернулся на спину, и стал любоваться звездами, удивляясь, почему, несмотря на желание свое, никак не полетит к ним.
— Идем, идем; нельзя здесь дольше оставаться. — проговорил Фалко, голос которого заметно дрожал — наконец, хоббит не выдержал, и сам проговорил с восхищением — проговорил измененным, просветлившим голосом — таким голосом, каким говорил он и в юности. — Красота то какая! Ах, красота та какая! Я уж и не думал, что вновь тебя увижу… Стихи… Стихи, ах как многое хотел бы сейчас сказать: казалось — говорил бы и говорил, а в то же время, о чем говорить — вот она краса то. Здравствуй же, здравствуй!..
Хоббит упал на колени, и, заплакавши навзрыд, принялся целовать снег. Робин плакал рядом с ним, и все шептал:
— Ну, вот я любил Веронику. Казалось бы сильно любил, да?! А на самом то деле, она достойна еще большей любви. Такой любви, с силой которой вся эта красота была создана! Ох, ну она та, живая, прекраснее даже чем все это небо — ведь, только теперь я понимаю, насколько же она, действительно, прекрасна. Она же, как родник бесконечный! А помните, как я часами раньше в клети стихи рассказывал, а вот была бы она рядом, так взял бы я ее за руку, так смотрел бы в ее очи, и, говорил бы, и говорил бы стихи, да такие прекрасные, каких никогда ранее и не сочинил бы!.. Вероника, где же ты?!! — в этом вопле был и тоска, и надежда, и чувство столь сильное, что вздрогнули где-то над их головами горы; и со склонов сошла лавина…
Во тьме они даже и не поняли, что произошло — просто раздался сильный грохот; их слегка присыпало снег, а совсем рядом пронеслось что-то многометровое, грозное; потом, оглянувшись, они увидели, что на месте входа в орочье царства белеет в мгновенье выросшая снежная стена, а сбоку, поднимается еще одна новая стена. Еще несколько минут прошло в восторженных речах, и тогда, на свежем воздухе, у бывших с ними людьми разыгрался аппетит — разыгрался сразу же, и с такой силой, что они стали тянуть к Робину дрожащие руки, молить:
— Спаситель наш, слава тебе и вовеки веков! Накорми! Накорми — умираем!
— Еды, еды… — пробормотал Робин, все еще созерцая звезды. — Зачем вам еда, смотрите в эту вечность — что есть голод? Он лишь жалкий зов ваших тел!
— Нам, действительно, нужна еда… — начал было Фалко, но договорить не успел, так-как загудели над ними черные крылья.
Еще мгновенье прошло, и вот уже сидит пред ними черный, двухметровый ворон, вот раскрыл клюв, вот раздался его каркающий голос:
— Я вновь сослужу вам — на этот раз, в доказательство своей дружбы, ничего от вас не потребую. Вы только скажите: «да» и перенесу я вас туда, где найдете вы много еды…
— Что ж замышляешь ты? — проговорил Фалко, ибо чувствовал, что за всем этим кроется какой-то хитроумный замысел — он взглянув в воронье око, но, несмотря на всю свою проницательность, ничего-ничего в этой темноте не смог понять.
Ну, а те кто были рядом, хором закричали: «Да!», и: «Еды!»; Робин тоже прооговорил: «Да», но потому только, что ему хотелось подняться повыше, быть может, коснуться одной из этих звезд.
