— Был бы я один — ни за что бы ему не поверил; лучше умер здесь, чем согласился. — проговорил Фалко. — За нынешнее счастье придется платить слезами…
Тут ворон взмахнул крыльями, да так сильно, что последние слова Фалко потонули в поднявшемся свисте; из крыл вырвалась пелена, и сложилась в темный шлейф, достаточно широкий и длинный, чтобы все оставшиеся, а осталось еще около трех десятков, без стеснения разместились на нем. Тогда ворон взмахнул крылами и взмыл в небо.
Он поднялся вровень с самыми высокими вершинами Серых гор; однако сидящие не чувствовали леденящего ветра — вообще, воздух вокруг был спокойным и теплым, словно все происходило во сне. Они и воспринимали это как чудесный сон, и, если некоторые дрожали от сильных чувств, то никто, в ужасе не пытался спрыгнуть вниз. А летели они очень быстро, и не более чем через минуту, пронеслось под ними залитое кровью поселение — надо сказать, что с такой высоты само поселение казалось пятном крови, у горных склонов.
— Куда ты несешь нас? — спросил Фалко.
— О! — в голосе ворона послышалась насмешка. — Несу то я вас, в заповедные дубравы той страны, где правит царь, несколько минут назад потерявший сына. У него есть дочка, золотоволосая красавица — о, какой же ненавистью воспылала она к одному из вас! С ней бы я поостерег встречаться Робина; пусть он и с одним глазом, а все ж — братца в нем можно признать… От судьбы то, правда, не уйдешь. Но сейчас вы получите и еды и питья.
— Темны и непонятны твои слова. — проговорил хоббит. — Плетешь ты вокруг нас паутину…
Прошло еще несколько минут, и вот, среди просторов густого темного леса, который все тянулся да тянулся под ними, забрезжил маленький огонек, к нему то и понес их ворон.
Робин взглянул на лик Луны, которая полными ужаса громадными очами смотрела прямо на него, и, протянув руку, проговорил:
— Что ты смотришь так? Что ты видешь такое?
Но Луна безмолвствовала — Робин попытался отогнать дурные предчувствия, но тут, точно чья-то рука сжала его сердце — ему стало страшно, и он не мог ничего с собой поделать. Он пытался понять, чего же он с такой силой боиться не мог понять, и от этого страх его все усиливался…
На ту же самую Луну, но уже по иною сторону Серых гор смотрел и Рэнис с Вероникой. Они развели костер, в нескольких шагах от восточной опушки небольшого леса, через который недавно прошли. Луна ярким своим, серебристым ликом просвечивала, через обнаженные ветви деревьев, и видны были даже серебристые лучи, которые, смешиваясь с бликами костра, образовывали причудливую живую тени — эти цвета сходились с собою плавно, обнимались, целовались; разливались серебристо-огненными колоннами. Иногда и искры с треском вырывались из дров, и кружась в плавном и стремительном танце, обвиваясь между собой, возносились вверх, к сходящемся над их головами ветвями, которые чуть пригнулись, желая немного отогреться.
Элсар-Сильнэм, в облике орка, как развели они костер, так и сидел, низко нагнувшись над ним, пристально вглядываясь в движенье огненных духов. Он сидел без всякого движенье, не издавал ни единого звука; и, когда на пригашение Вероники, отведать приготовленного зайца (Элсаром же и пойманного) — он ответил: «Нет» — на него и внимание перестали обращать, как бы и забыли, увлеченные своими чувствами — при этом его долю зайчатины, все-таки, оставили рядом.
Рэнис созерцал лик Вероники, и с таким, неожиданно в самом себе пробудившимся нежным чувством, что и девушка, не могла, наконец, не повернуться, и, обхвативши его за шею своими легкими ручками, поцеловать в щеку — прохладная дрожь разбежалась от места этого поцелуя; Рэнис, очень волнуясь, тихим, дрогнувшим голосом произнес:
— Я должен сказать тебе кое что.
— Да? Что же? — и ее голос дрогнул…
Тут на них налетел какой-то прекрасный вихрь, который сродни был переплетенью бликов костра и лунного света — такой же легкий, и неуловимый, он подхватил их, и они сами не заметили, как побежали куда-то — не помнили они этих мгновений, но очнулись, стоявшие обнявшись, шагах в тридцати от опушки, в кругу из поднимающихся на пол метра, гладко обточенных камней.
Как же трепетало сердце Рэниса — он, привыкший к яростным порывам, и не подозревал, что могут быть такие вот чувства, совсем не похожие на те, к которым он привык. И он чувствовал, что в любое мгновенье вновь может налететь на них такой же порыв, и вновь будет что-то настолько прекрасное, что потом, в обычном состоянии, этого уже и вспомнить будет невозможно.
Как же ему было хорошо рядом с Вероникой! Как же на сердце светло, от любви ее; он чувствовал себя по настоящему счастливым, но, все-таки, на сердце его была печаль и боль — он решил, что надо, все-таки, рассказать ей все. Ведь, он очень любил своего брата Робина, и не мог так предать его, тем-более, что теперь он понимал все его чувства.
— Вероника, вот что я тебе скажу: я совсем не тот, за кого ты меня принимаешь.
