Все это время, приметивший Робина Ринэм, рвал в другой части этой маленькой преисподней. В своем опьяненном сознании, он, все-таки, сознавал, что это его брат, и готов он был рвать кого угодно, но только не его. Когда ворвался в Робина клинок-голос, некая сила овладела и Ринэма — он, впрочем, и не осознавал, что находится во власти этой самой силы. Он не видел ничего кроме все новых и новых тел, которые надо разрывать, из которых надо поглотить первый фонтан, а затем, в ненасытной этой жаждя, распаляясь все больше и больше, броситься к следующим. А сила устремила его через двор, прямо к Робину, и вот он уже рядом.
Ничего не видел Ринэм — кровь заливала глаза его, а потому, не брата, но только очередное, полное жаркой крови тело увидел он пред собою, и прыгнул. Робин сразу понял, что этого удара ему не вынести, так же он понимал, что и бежать ему нельзя — ведь за ним была Мцэя. Все же он отдернулся чуть в сторону, и вложив в этот толчок все силы, на лету перехватил лапу Ринэму, и вывихнув свою руку, все таки повалил его на пол. (В разорванное плечо словно кто-то раскаленный гвоздь вонзил!).
Робин оказался сверху, волк-Ринэм под ним; вот распахнулась, дохнула кровью пасть, и Робин понял, что — это конец, что ему не совладеть с этой силищей, что сейчас вот клыки эти вопьются в него — но получилось так, что на морду Ринэма повалились два сплетенных в борьбе, израненных, умирающих в ярости тела, и… и вот, перед Робиным открылась волчья шея — стоило только нанести удар.
Словно раскаленные клещи сжали его мозг; властный голос повелел: «Ну, же — нанеси удар — у тебя всего несколько мгновений! Быстрее же! Мцэя будет спасена!»
И Робин занес руку, вот промелькнул в воздухе клинок. Но, в последнее мгновенье, он, все-таки, изменил направление, и удар пришелся на залитый кровью пол. Жжение в голове разорвалось пылающей, мучительной сферой: «Что же ты?! Любовь свою предал?! Ну — нанеси удар! Скорее! За Сестру, за Любимую! Отомсти убийце! Воскреси ее!..»
— Нет! Нет!!! НЕТ!!! — не своим голосом завопил Робин, и повалился волуц на грудь, уткнулся лицом в шею, и завопил. — Он же Брат мой! Брат!.. Ринэм! Ринэм!! Я узнал тебя! Я же Робин! Я люблю тебя! Брат!!!
Ринэм был в неистовстве: еще бы, какие то ничтожества помешали ему расправиться с жертвой! И он вцепился клыками в этих, повалившихся на него — он даже не понял, кого разодрал — человека или же волка, но он сглотнул хлынувшую ему в горло кровь, еще больше от этой крови опьянел, и вот мощным движением отбросил это, уже безжизненное.
Где же эта тварь! На шее! Этот слизень посмел приблизится к его шее! И он перевернулся, подминая его под себя, прижал к полу лапой, затем — изогнул голову, и сомкнул клыки на черепе Робина.
Что-то прозвенело в воздухе, что-то с силой ударило его в бок — нет — он даже не обратил внимание на новую рану, но за какую-то ничтожную долю мгновенья до того, как сжать челюсти, он услышал зовущий его голос.
Нет — он не понял, слов; тем более не понял смысла — но этот голос был подобен тому ушату ледяной воды, которым окатывают пьяного. И он отдернул голову — своими клыками он прочертил несколько новых шрамов на черепе Робина, однако костей не раздробил. Он отдернулся, и тут же приблизил свою пропитанную кровью морду к Робину, его два пылающих яростью ока, впивались в единственное око — смотрящее на него с состраданием, с братской любовью. А Робин говорил:
— Ринэм, узнал ли ты брата своего?.. Я Робин. Я люблю тебя. Пожалуйста, пожалуйста остановись. Милый брат, Ринэм — я Люблю тебя!
И вы уже знаете, какую силу мог вкладывать Робин в это свое: «Люблю!» — и вот ярость Ринэма-волка стала утихать — он все вглядывался в око Робина, и очи его были подобны двум раскаленным до бела кусочкам железа на которую льют холодную воду, железо постепенно остывает, становится красным…
И тут увидел Робин, как взметнулась над Ринэмом некая тень — промелькнул тяжелый клинок, еще мгновенье и он обрушился бы прямо на череп — чувства братской любви вытеснило все остальное и Робин выкрикнул только: «Сзади!» — этого было достаточно: прежний пламень вырвался из глубин оборотня, он стремительно извернулся, еще не видя ничего, отдернул голову, и вот уже сшиб того воина, вот уже перегрыз его надвое, он сглатывал кровь, и пьянел больше прежнего — он уже и про Робина позабыл — он видел много жертв — на них — скорее!
Несмотря на то, что Робин чувствовал, что ребра его переломлены лапой Ринэма, он, все-таки, нашел в себе силы, чтобы подняться, и броситься сзади на спину своего брата, надрываясь:
— Ты не должен! Ринэм! Остановись! Вспомни Робина!
Ринэм настолько опьянел, что даже и не обратил внимание на эту, неожиданно появившуюся на его спине тяжесть. Кровь то заполнила всю его брюхо, и уж из глотки обратно вырывалась, а он жаждал еще и еще, чтобы эта жгучая жидкость разорвала его изнутри. ОН ЖАЖДАЛ!!!
