И так, с этой ношей, он прыгнул на следующего воина, получив рану — всего лишь еще одну рану — он повалил его, он раскрыл пасть… «Не-ет!!!» — пронзительный иступленный вопль, и вот тяжесть со спины скатилась к его морде: Робин с нежданной, богатырской силой отпихнул в сторону поверженного, но еще живого воина, сам занял его место, и вдруг обхватил дрожащими руками эти могучие челюсти, и принялся целовать его в окровавленные губы, шерсть, потом подтянулся, в око его поцеловал — он поднялся так, что его изодранная грудь оказалась как раз против пасти, и вот могучие челюсти обхватили его у раздробленных ребер, стали сжиматься — впиваясь все глубже…
Робин чувствовал боль — хоть и медленно они сжимались, но все-таки понимал, что еще несколько мгновений и его грудная клетка не выдержит, лопнет — продолжая вглядываться в пылающие жаждой очи, он шептал с неподдельным, с трепетным чувством:
— Брат мой. Я же Робин. Ты же человек. Ну, вспомни, как мы к свободе стремились, как мы боролись — плечо к плечу боролись. Милый брат! Остановись же. Сейчас ты убьешь меня. Ринэм — я же Робин! Ради Любви — заклинаю, молю, милый Ринэм, остановись!..
Ну, разве же не дрогнуло бы даже самое черствое сердце, от таких вот искренних слов, да при том, что слезы так и стремились, из единственного ока его! Но тяжело было бороться оборотню — ведь кровь уже стекала по клыкам его — какая же в нем была жажда — чего стоило — только сжать посильнее челюсти и уже целый поток этой драгоценности наполнил бы его.
«Ради Любви» — так же, как когда-то, в подземельях подгорного царства слова эти остановили орков, заставили их повалиться на пол, и в благоговении вслушиваться, пытаясь постичь, что-то сокровенное, очень далекое от них, но все же, отозвавшееся где-то в глубинах их дремлющих душ, так и теперь этот проникновенный вопль человека полностью посвятившего себя этому чувству, заставил Ринэма побороть это искушение — это было мучительно — он чувствовал как клещи, пилы, раскаленные гвозди — все рвущее, колющее проворачивается через его тело, но он, все-таки, переборол себя, и теперь, покачивающийся, истекающий из многочисленных ран кровью, стоял он прямо перед Робином, и уже с тоскою, с болью вглядывался в его око. А Робин, хоть и сам едва на ногах держался, обхватил его за шею, и вновь стал целовать; при этом он шептал:
— Брат мой! Здесь какое-то колдовство, но мы, ведь, сильнее всего этого! У нас, ведь, есть Человеческая воля, и мы должны гордиться. Благодаря Человеческой воли, сокрушили мы стены орочьего царства! Посмотри — ты Человек, хоть и в волчьем обличии — ты только захотел, и смог перебороть то, чего казалось бы и титан не смог сокрушить! Какая губительная страсть пылала в твоих очах, но, ведь теперь то все! Стоило тебе только захотеть! Брат, в тебе великая Сила! Я помню, милый брат, ты ведь жаждал силы, чтобы захватить этот мир, чтобы сделать его лучше! Так она в тебе эта Силища! Раз ты жаждал, раз ты мог себе это представить, значит — это в тебе уже есть, и главное-то: не сбиться с пути, всегда оставаться Человеком!..
Вокруг кипела, брызгала яростью, кровью, болью, безумие Преисподняя; на них налетали израненные, воющие тела, несколько раз, только какой-то случайностью одному удалось избежать ударов клинков; а другому — окровавленных клыков; но им уже не было никакого дела до происходящего вокруг, они видели только друг друга: брат брата.
Робин почти касался его очей, он шептал, роняя слезы:
— Брат… братья и сестры… ведь всем нам предстоит быть вместе! Где-то там, за пределом, где все мы будем жить в Любви бесконечной, и чем больше нас Любящих друг друга будет, тем выше наше райское блаженство — как цветок мы будем расцветать, и все выше наши чувства… Брат — в эти мгновенья духовного напряжения вижу я, что впереди — мгла, что-то беспросветное, жуткое, кажущееся нескончаемым… Но сейчас радость на моем сердце — вижу эту мглу предстоящую и радуюсь, потому что в нас пламень Любви, и ты сейчас так ясно мне это показал. Быть может мгла будет долгой… Нет — лучше уж я стихами:
