— Да, да — я понимаю, что ты хочешь сказать! Тебе так больно! Да — я вижу эту кровь… Но знай, ты не один — я тебя люблю, Фалко тебя любит, многие тебя любят! Ты должен бороться — в тебе заключена вся сила, а он только питается ею, он ничтожество, жалкие сгусток темного тумана, а ты — Человек!..
Хэм тяжело, отрывисто дышал — он много чувств вложил в эти слова, еще больше хотел сказать, но вот уже не мог: этот жар распирал его тело; этот жар не давал ему вздохнуть, и он, чтобы не повалиться, обхватил волка за шею; и тут, поднявши голову, обнаружил, что по снежной долине несется на них смертоносная река — она вся состояла из перемешивающихся серебристых и темных вкраплений; то были волки обагренные кровью, и те, которым еще не довелось насытится. Но и те и другие одинаково жаждали поглощать — ничто не могло унять того тоскливого, безысходного безумия, которое в них вселяла полная Луна.
Все это время они, оставив развалины, неслись по кровавому следу своего вожака, и веровали, что он то приведет их к кровавому океану, и вот теперь разъяренные, обезумевшие, неслись они на эти стены, жаждя прогрызть их, жаждя поглотить всю кровь, которая за ними хоронилась, разодрать всю плоть. Они надрывались в этом беге, они задыхались, они щелкали клыками, и на бегу вырывали клыки мяса у своих соседей, за ними, среди серебристого, спокойного сияния гладкий снежных увалов оставался столь густой темный след, что, казалось, это некий небесный великан-художник провел по ним кровавую кистью.
Но вот они увидели своего вожака. Тогда они бросились еще быстрее — некоторые совершали столь могучие прыжки, что запрыгивали на спины иным, многие, в этих рывках сбивались, и их тут же затаптывали сотни лап — они еще были довольно далеко от стен, а первый таран — вырвавшийся из тысяч глоток вой, уже ударил, уже закружился незримым, и от того особенно жутким вихрем.
Какая же сила чувствовалась в этой смертоносной реке! Казалось, никто и ничто не сможет найти спасения — казалось, эта сила сметет не только стены, не только город с обитателями, но и сами возвышающиеся над ним Серые горы. Так, трясется земля, когда приближается большой табун лошадей, так и теперь тряслось все окрест, от их приближенье.
Тогда Хэм проговорил:
— Не знаю, выдержат ли их стены, но, все-таки, лучше укрыться за стенами! К воротам, скорее!
И вот он, как наездник на коня, вскочил на спину волка, а тот, могучими прыжками, огибая стену, понесся к воротам.
Вот и ворота, но они, как и следовало ожидать, были заперты. Хэм соскочил с Ринэма, бросился, что было сил застучал в створки, закричал, призывая на помощь. С улиц слышались вопли, но поблизости от ворот никого не было. Вот тараном бросился Ринэм — могучий был удар, створки даже содрогнулись, но остались на месте — да и остановился тут волк, понимая, что, ежели он и выбьет створки, так все одно — никто не спасется.
Между тем, волчья река следовала прямо за своим вожаком. Все ближе-ближе — уже видны были оскаленные морды, которыми усеяны были первые ряды; такие же морды взметались и над рядами поспевающими сзади — быстрее, быстрее вцепиться — они брызгали кровавой пеной.
Когда эта ужасающая река неслась по долине, то ширина ее была метров в тридцать, теперь передние ряды стали сжиматься, словно наконечник копья направленного в ворота, в стоящих перед ними Ринэма и хоббита. Чем меньше между ними расстояния оставалось, тем быстрее они неслись — сто, девяносто, восемьдесят метров. Вот Ринэм, подняв морду, раскрыв устрашающую пасть поднялся перед Хэмом — он стоял, подобно несокрушимой стене и сейчас силы для его израненному телу придавала жажда как-то искупить свой грех; быть может, погибнуть защищая — сейчас, после речей Хэма, он позабыл о собственных помыслах, позабыл, что совсем еще недавно он ни во что ни хоббита, ни вообще кого бы то ни было не ставил — сейчас он был принять мученическую смерть, лишь бы только избавиться от этого давящего сердце страдание.
Уже совсем близко был первый ряд. Уже отчетливо видны были, те волки, которые неслись в нем: о — это были самые сильные, самые яростные во всей стае, не даром же они вырвались вперед. Они уж настолько обезумели от своего кровавого вожделенья, что и своего вожака готовы были разорвать, и его пышущей кровью насладиться. Ринэм чуть склонил морду, и издал яростный рык, который эхом пронесся по улицам Самрула, который заставил многих на эти улицы выбежавших зарыдать, и обняться, уже прощаясь с жизнью — самые же отважные смотрели на гребень стены, ожидая увидеть, что поднимется над ними волк-великан, не меньше горного утеса, раскроет пасть и поглотит сразу весь город. Один Тьер нашел в себе храбрости броситься к стенам, и на него смотрели как на самоубийцу…
