Вот обратился слабым голосом к Альфонсо:
— Наверное — это все от оторванности от родной земли. Там-то, в Нуменоре, и воздух теплее, там то, все о детстве, о юности говорит; как бы хотел, хоть бы теперь, перед смерти, ступить на родимую землю; тихо то на колени опустится, обнять ее…
— Довольно! Довольно! — пророкотал Альфонсо, и тут же, стремительно, стал прохаживаться из стороны в сторону. — Вы… вы… да как вы смели! — неожиданно вскричал он и даже ногою топнул.
— Что же я смел? — тихо переспросил старец.
— Смели разлучить меня с Нею! Да, да!.. И я то… Как же я мог позабыть?!..
И, действительно, на какое-то время, Альфонсо позабыл про Нэдию, и вот теперь, как вспомнил — так уж только про нее и мог думать, и все мучительнее становилось, что нет ее рядом:
— Кто вас просил вмешиваться да ты, старикашка!
Гэллиос ничего не отвечал, но смотрел на него тихим, кротким взглядом. Альфонсо распалялся все больше, он уже почти ничего не видел, но продолжал метаться из стороны в сторону, словно хищный зверь в клетку пойманный:
— Проклятье на тебя! Зачем подглядывал?!.. Да — я выгнал лошадей, ну и что теперь — зачем было рассказывать, когда они уже были возвращены, а я получил награду?!.. Теперь и тебе и мне плохо! И куда ты меня увел?! Где теперь Она?! Отвечай, где Она?!!
Последние слова он прорычал оглушительно громко, и, совсем ослепнув от своего гнева, бросился на старца со сжатыми кулаками; он и замахнулся — старец даже не пошевелился; никаким жестом даже и не пытался себя защитить, но смотрел все тем же кротким, спокойным взглядом.
Альфонсо возвышался над ним темной громадной тенью, его могучая рука была занесена для удара, а паутинчатое лицо искажено судорогой гнева:
— Отвечай же ты, проклятье, зачем тебе это было нужно?! Где Она?! Я убью тебя, ежели ты не расскажешь! Отвечай, что тебе от меня нужно?! Что за благо — почему ты думаешь, что твое благо подходит для меня?! Отвечай! Что же ты все молчишь?! Отвечай немедля!
Теперь Гэллиос отдышался, теперь его лик стал совершенно умиротворенным, а на искаженный судорогой лик Альфонсо он смотрел с мягкой печалью, с жалостью. Кроткая улыбка чуть коснулась уголков его губ и он прошептал:
— Ну, что же — будешь бить?
— Сейчас же разобью тебе все кости, ежели не сознаешься с кем ты в заговоре, и что вам от меня нужно!
Альфонсо уже уверился, что кто-то недостойный, завидующий грядущему его величию, действительно устроил против него целый заговор. Рука его дрожала, он готов был обрушить удар на Гэллиоса, но все-таки, что-то еще удерживало его.
— Отвечай!.. Кто тебя подучил?! Отвечай! Считаю до трех и… Раз…
Но до трех он так и не досчитал, просто наступило мгновенье, когда гнев его достиг таких пределов, что просто для того, чтобы сдержать руку, требовались усилия нечеловеческие, это превратилось в настоящую пытку — и он весь покрылся испариной; весь мир преобразился в стремительно перемешивающееся темное облако, и пред ним стояло что-то враждебное, ненавистное… и, все-таки, он еще как-то сдерживал этот удар.
— Отвечай!!! — взвыл он волком, и тут же отступил назад, постоял там несколько мгновений, покачиваясь из стороны в сторону, а затем — повалился на колени.
— Спасибо тебе. — тем же спокойным голосом проговорил Гэллиос.
— Спасибо? Спасибо?!.. И за что ж благодаришь ты меня?!..
И тут Альфонсо разразился страшной бранью. Вообще то, не так часто он ругался, но тут его как прорвало, и он выплескивал из себя эти злобные ругательства и минуту, и две, и три — ему уж самому от всей этой грязи кабацкой тошно стало, и каждое то слово, словно бы тьмою его голову сжимало, однако, он не мог остановиться до тех пор, пока Гэллиос не подошел, не положил ему руку на плечо, не повторил это «Спасибо».
— Спасибо?! Ну, за что ж… За что ж благодарите вы меня?!
— Да за то только благодарю, что только ругаешь, а не бьешь.
И вот от этой фразы кроткой, словно бы оборвалось что в сердце Альфонсо. И вдруг такая жалость к этому старому человеку, такое презрение к самому себе в нем всколыхнулись, что он зарыдал. И он, словно молитву покаянную шептал:
— Простите, простите меня! Да как я мог?!.. Я… ослепила меня злоба то…
Тут он поймал его ладонь, стал целовать ее, орошать слезами, и все молил:
— Мне уж самому так мерзко! Так то на сердце больно… Сам себя я не смогу простить… Нет, нет — не могу я дольше этой боли выдерживать!.. Пожалуйста, пожалуйста — скажите, что прощаете меня!.. Какой же я грешник, какой же я гад, ничтожество после этого!.. Но пожалуйста, простите меня — нет сил мне дольше эту муку терпеть!..
— Сыночек ты мой… — и тут, по голосу, понял Альфонсо, что и Гэллиос тоже плачет. — Прости ты меня, что не уберег тебя, что не все силы выкладывал, чтобы спасти… Прости за эту старческую слабость!.. Ну, а за что же ты у меня прощения просишь? Или не вижу я, как ты сам то мучаешься?.. А я то когда-то таким же как ты был… Ты то, молодой еще совсем!..
