В это время, над Синими горами распахнула свое огнистое покрывало заря. Звезды почтительно отступали перед ее торжественным шествием, а она все румянилась, таким чистым светом, будто щеки юной девы; и такая свежесть, такая ясность была в этом, только рождающемся дне, что и в глазах Альфонсо просветлело, увидел он какие-то прекрасные формы, а перед ним стоял… нет — вовсе и не старец Гэллиос, но некий молодой человек — того возраста, в каком был Альфонсо, незадолго до того, как случилась буря, которая вымела его из Нуменора. Альфонсо все вглядывался-вглядывался в этого юношу, и понял, что это скорее дух, все очертания которого состоят из воздуха — но, все же, в нем была жизнь, и он узнал в нем…юного Гэллиоса. Тот мягко улыбался, и улыбка то была все та же: и у старца, и у молодого человека — все то же кроткое, спокойное чувство через эту улыбку сияло. А во взгляде этого молодого человека — в сияющем, святом взгляде, Альфонсо увидел великое, подобное светлому облако счастье — этот молодой человек радовался его раскаянью, и он, с радостью прощал его, и словно бы говорил: «Я брат тебе. Такой же человек как и ты, а наши души близки друг другу. И как хорошо, когда мы любим друг друга. И все люди должны так вот друг друга любить…»
Альфонсо был в восторге, он любовался этим юным, сотканным из воздуха духом, и слезы умиления медленно стекали по щекам его. Заря, все краше заполняла небосклон, и снег и лед вокруг были наполнены бархатными и темно-бирюзовыми тенями, в воздухе чувствовалось какое-то движенье, казалось: что заключена в нем сама весна, и вот сейчас воскреснет она, наполнит все своими красками, птичьим пеньем, теплым солнечным светом.
А Альфонсо итак казалось, что очень тепло; он рассмеялся и так ему легко на душе стало, как давно уж не было. Так он смотрел на этого нового брата своего, и тут увидел за его спиною какое-то движенье: нечто черное, мрачное стремительно двигалось там — черный ворон! Он уселся на выступе скалы в нескольких шагах за Гэллиосом, повернул голову и смотрел одним из своих непроницаемых глаз прямо на Альфонсо — что-то жуткое было в этом взгляде.
Раз взглянув в это око, он уже не мог оторваться. Оно расползалось во все стороны, наползало на него; и в оке этом был гнев — но, ни одного слова, как прежде, не вырывалось из него.
Но этот гнев! Он наполнял собою пространство, он впивался в сознание Альфонсо, он рычал ему стремительным вихрем. И он уже не видел этого юношу-брата своего; все заполонила эта, стремительно надвигающаяся мгла; невозможно было из нее вырваться, и в этом мраке беспросветном стремительно двигались какие-то огромные волны и вихри яростные, и все уж трещало, ревело, разрывалось в клочья. Вот Альфонсо вскрикнул, схватился за голову; сжал пальцами глаза — все это ничего не значило, и по прежнему, единственное, что было — это яростное воронье око.
Где-то залаял Гвар, но каким же далеким и бессильным, казался этот лай; вот пес метнулся на ворона, но стоило только ворону мельком взглянуть на него, как бесстрашный этот пес поджал хвост, тихо заскулил, и повалился, уткнувшись мордую в лед. А око вновь смотрело на Альфонсо.
Как же жутко ему было! Он то теперь понял из-за чего этот гнев: в стремительной круговерти промелькнули образы из прошлого виденья — эта ничтожная жизнь в крепости, это медленное загнивание, смерть духовна; в то же время, пред ним проносились и иные виденья — какие-то неясные, расплывчатые, но, все-таки, в них была великая сила; там он творил что-то необъятное, там он, вздымающийся выше небес, был воистину великим. И это противопоставление мелочного и великого было ужасающим — он понимал, что теряет, и от этого всего его сводило судорогой, и он жаждал теперь все силы свои отдать только бы исправить совершенное, только бы вновь встать на дорогу ведущую к той славе.
И вот тьма отхлынула, а ворон, взмахнув крылами, стремительной тенью метнулся в глубины ущелья. Теперь Альфонсо видел перед собою старца Гэллиоса, который смотрел на него с радостью, говорил:
— Что же, все сбылось, как и в песне — берег моря выгнал слепивший твои очи гнев. Теперь вернемся в крепость.
При слове «крепость», Альфонсо вскочил на ноги, и, что было сил выкрикнул: «Нет!» — он тяжело дышал, а глаза его наливались тьмою, и вновь нависал он над старцем черную тенью, и вновь выкрикивал:
— Нет, нет и нет — никогда я не пойду в эту твою проклятую крепость! Меня мутит от одного вида этих стен… Гнить там?!.. Ну, уж нет!.. Огромный, прекрасный мир ждет меня, а я должен прозябать в этой проклятой крепости?!.. А, как же без Нэдии?!.. Ну, вот что, старик: ты, конечно колдун; и ты своим колдовством — пением этим смог меня довести досюда, но здесь я прозрел! Все — я возвращаюсь!.. И мне все равно как, но я найду способ вернуться в войско, несмотря на все твои козни!.. Все — прощай! Я надеюсь, что никогда больше не увижу тебя!..
