- Из Беноя. Зовут меня Бакар. Сын у меня здесь в заточении.
- Я его знаю. Это он ударил старшину вашего аула? Старик растерялся.
- Сын не виноват... На нем был налог, за два года... Нечем было платить. Старшина привел солдат и стал выводить из хлева последнюю корову. Сын попытался не допустить этого. Тот обругал его матом... Тогда мальчик ударил его.
- У тебя здесь кто? - офицер повернулся к старушке.
- Сын... Говорят, болен, несчастный...
- За что его арестовали?
- Он ходил батрачить за Терек. С ранней весны и до первых снегов работал на богатого казака. А потом его выгнали, не заплатив за труд. Покинув станицу и переждав день в камышах, он вернулся обратно, ударил бывшего хозяина кинжалом и бежал домой. Только куда убежишь в этом мире? Везде ведь власть. Месяц назад пристав арестовал его и привез сюда. Болен, говорят, родненький... Третий день сюда хожу... Не допускают...
- И этого парня я знаю. Этого абрека. Вы двое откуда?
- Из Дарго.
- У вас здесь кто?
- У нее муж здесь, а я пришла к брату.
- В чем они провинились?
- Муж наткнулся в лесу на сбежавшую лошадь, привел ее домой. На объявление о находке никто не откликнулся. Всю зиму мы ее кормили и, не дождавшись хозяина, продали. Оказалось, что это была казенная лошадь.
Офицер жестом остановил женщину.
- Хватит! Твой брат, наверное, тоже преступник?
- Его обвиняют в том, что он настраивал аульчан против власти.
Офицер почему-то глубоко вздохнул и, надув мясистые щеки, будто собирался их разорвать, с шумом выпустил воздух.
- Надо было позаботиться о своих родственниках раньше, до совершения ими злодеяний. Теперь уже поздно. Один казака кинжалом ударил, второй дал пощечину старшине, третий угнал казенного коня, четвертый аул против власти настроил. Чего же вы от меня-то хотите? Открыть двери и выпустить их? Чтобы они опять творили зло?
- Конечно, нет. Мы всего лишь хотели передать им еду и увидеться с ними, - произнес старик.
- Бедненький, мой, говорят, болен... Ради Аллаха, сжалься над несчастной матерью. Он у меня единственный... Сирота[3], выросший без отца... Еще когда я носила его под сердцем, его отца сослали в Сибирь... Он пропал там без вести... Сжалься над нами...
- Значит, и отец его был преступником! - прервал офицер старуху.
- Нет, он был честным и благородным человеком...
- Хватит! Сегодня никого не допустят к арестованным.
Офицер, насвистывая что-то и похлопывая себя плеткой по сапогам, возвратился в крепость. Мальчик потянул мать за подол.
- Вернемся домой, нана.
Мать молча погладила его по голове. Приказчик, торчавший у окошка магазина, подошел к женщинам.
- Ваши просьбы ничего не дадут, - сказал он.
- Что же нам делать? - повернулась к нему старуха.
- Надо "умаслить" хакимов. Есть у вас деньги? Старуха притихла.
- Сколько нужно? - спросила одна из женщин.
- Сколько сможете.
- По одному рублю хватит? Приказчик задумался.
- Нечего делать, коль больше нет. Как говорится, не выходит как хочется, сойдет как получится.
Молодые женщины посовещались между собой.
- Как же мы передадим деньги? А если хаким нас выгонит?
- Давайте мне. Я передам, кому следует. Женщины развязали узелки на уголках платков и протянули серебряные рубли.
- Ты что-нибудь дашь? - приказчик посмотрел на старуху.
- У меня ничего нет... Только еда для сына... Чурек, сыр, лук...
Старик молча стоял в сторонке. Покрутив деньги в руках, приказчик закинул их в карман бешмета.
- Ну что же, посмотрю, что у меня получится, - произнес он и вошел в крепость.
Вскоре из ворот показались приказчик, офицер-чеченец и казачий вахмистр.
- Этих молодых женщин впустить, - офицер указал на них пальцем. - Проверить сумки. Самих тоже обыскать.
Офицер-чеченец и приказчик отошли к окошку магазина и стали о чем-то беседовать.
- А ну-ка, бабы! Подходи по одной! - выкрикнул вахмистр. - Ты, старая, погоди. Что у вас в сумках? Небось, бомбы притащили своим разбойникам?
Вахмистр стал копаться в переметных сумах с едой для узников.
- Приносили бы что-нибудь вкусное. Немного и мне досталось бы. А то носят сухой чурек, горький лук, кислый сыр... Почему не приносите сушеное мясо, курдюк? А теперь, давайте обыщем вас. Под-днимит-те руки!
Вахмистр начал обыскивать женщину, оскалив желтые от табака широкие лошадиные зубы. Когда его грубые ручища стали подниматься к груди, женщина размахнулась и влепила вахмистру звонкую пощечину.
- Свинья!
Вахмистр вытаращенными глазами уставился на женщину. Внезапно придя в себя, он набросился на нее с кулаками. Но впившийся зубами в икры ног мальчик и появившийся в воротах есаул остановили его.
- Вонючая сука! - закричал вахмистр. - Прочь отсюда, ослы! В глаза вы не увидите своих разбойников. Я сгною их в тюрьме!
Есаул от души смеялся, наблюдая эту сцену.
- Как же она тебя, Афонич! Ох, какой же ты дурак! Ха-ха-ха! Темнота ты, Афонич, самая, что ни на есть темнота. Разве можно так грубо с дамами. Лапаешь, словно медведь. Надо их словом приласкать да нежно погладить, пощупать.
- Прочь отсюда, ведьмы!
