— Не горюй, бабуся, не горюй. Все идет к лучшему. Оставшиеся товарищи в беде тебя не оставят. А теперь бывай здорова и не поминай нас лихом, — с этими словами Чилим вышел на улицу.
У двора уже стояла двуколка, запряженная парой лошадей.
— Слезай, Кадников! Я сам провожу Чилима, — кричал Савкин, сталкивая конюха с сиденья.
Бабкин, Ильяс и еще двое солдат прыгнули на повозку.
— Эх вы, родные! — протяжно крикнул Савкин, закрутив вожжами. — Потешим напоследок Чилима!
Лошади с места взяли рысью, провожающие замахали шапками, и все скрылось за углом улицы. Проводив до станции Чилима, солдаты с невеселыми мыслями возвращались в роту. Да и Чилим все еще пе мог успокоиться, тронутый теплыми чувствами провожающих.
«Ведь что ни говори, а три года вместе жили, три года голодали и ежедневно смерти ждали...»
Сумерки сгустились. Налетела снежная туча, завихрилась метель по степи. Мимо замелькали телеграфные столбы, полустанки. Рядом с Чилимом, прячась от ветра за бортом платформы, поет солдат:
Вот стучат, стучат колеса,
Поезд мчится на восток.
Пролегают быстро версты,
Паровоз дает свисток.
Из-за снежного тумана
Выплывают города.
Может, пишет без обмана,
Что с тобою навсегда.
Но другая мысль тревожит,
Сердце гложет и сосет.
Если милая изменит
То и встретить не придет.
И опять стучат колеса,
Вот последний перегон.
Сильно ветер треплет косы,
Она вышла на перрон.
У обоих сердце бьется,
Зашумели тормоза.
Перед ним уже смеются
Ее синие глаза.
Вот чертова кукла и так на сердце кошки скребут, а он еще мусолит эту песню», — думает Чилим.
Но мысль его прерывает веселый окрик: «Слезай, братва! Товарняк дальше нс идет!» Поезд остановился.
— «Шепетовка», — прочитал Чилим.
Здесь солдаты сгрудились шумной толпой. Затем они пошли в вагоны подошедшего поезда. Чилиму с трудом удалось забраться в набитую до отказа теплушку. После открытой платформы он чувствует себя здесь, как дома на на печке. Правда, сесть было негде, пришлось стоять. Со всех сторон подпирали солдатские спины, увешанные ранцами и мешками. Большинство везло оружие. У Чилима мешок тоже не был пустым. Когда собирался, сунул пяток австрийских гранат, думая: сгодятся на Волге рыбу глушить.
— Эй ты, земляк! Чего прячешь под нары? — крикнул один из солдат.
— «Собачку» маленькую огоревал, — улыбнулся солдат, затаскивая под нары мешок с разобранным пулеметом и лентами.
— Наверное, свое имение охранять... — пошутил другой.
— А то как же? У нас имение, брат ты мой, агромадное, — также шутя, говорил пулеметчик. — Только последнюю коровенку за недоимку увели еще в шестнадцатом году. «Вот так, сыночек, — писал отец, — ты там воюешь, защищаешь царя-батюшку, а ко мне пришли старшина, староста и урядник и корову увели, да еще вдоль спины получил за то, что не отдал сразу». А была бы вот эта штука, — пнул в мешок пулеметчик, — нажал — и ваших нет...
— И тут же в Сибирь, на каторгу загремел бы, — заметил солдат с надписью на фуражке «писарь».
— Ты помолчи, писучая душа. Думаете, все так и будет? Нет уж, душа любезная, прошли ваши золотые денечки... Разрешите теперь нам погулять вот с этой штукой, — снова ткнул ногой в мешок пулеметчик.
Так, шутя, переговариваясь, ругаясь, добрались до Москвы.
Чилиму пришлось передневать у знакомого москвича — солдата, ехавшего вместе с ним. А вечером он уже был в вагоне поезда, отправлявшегося на Казань. И в этом вагоне продолжался прежний разговор. Один толстый мужчина укорял солдата, везшего с собой винтовку и порядочное количество патронов.
— Ну скажи на милость, зачем ты эту чертову кочергу домой везешь?
— С Волги я, дядя, иногда охотой занимаемся, а ружьишко немудрящее, бывало, насядет на песчаную косу гусей видимо-невидимо, а на выстрел не подпускают. А из этой-то вот чертовой кочерги — зашел из-за кустов и вали, определенно пару, тройку вышибешь... Понятно? — улыбнулся солдат.
— Знаем мы, каких гусей хотите стрелять... — сердито огрызнулся толстяк.
— Ну, а если знаете, так зачем еще спрашивать, — также недружелюбно ответил солдат.
Поезд медленно, черепашьим шагом ползет по заснеженным полям. Чилиму только на четвертые сутки удалось прибыть в родной город. Сойдя с поезда, он поспешил на постоялый двор, чтобы подыскать там в дорогу попутчика. Но время было раннее, приехавшие мужики все разошлись по базарам. От хозяйки постоялого он узнал, что из деревни приехал лавочник Степаныч, который тоже ушел за покупками.
— Где бы тут мешочек бросить? — спросил он хозяйку постоялого двора.
— Оставь вот здесь, на кухне. Тут никто не возьмет, — ответила она.
Бросив под стол свой мешок с пожитками, Чилим побрился, привел себя в порядок и отправился проведать Надю.
«Неужели я снова увижу ее?» — думал он, подходя к дому. Теперь он решил обо всем справиться у двор-ника, поэтому завернул в сторожку.
— Здравствуй, дядя Агафон! — откозырял Чилим.
Дворник поглядел пристально на Чилима и воскликнул:
— Ara, Василий! Вот это ловко! Значит, жив! Ну, милости просим, присаживайся.
— Мне сидеть некогда, дядя Агафон, я пришел узнать, дома ли Надя.
