— Хорош папка, мамке-то и письмишка не хотел написать. Да и сегодня, наверное, не зашел, — вступила в разговор Ильинична.
— Ну, насчет писем ты, мама, говоришь зря, я писал.
— Коли ты писал? Она каждый раз жаловалась, что писем от тебя нет. А она-то к тебе с чистой душой. Вон мальчишку бросила, к тебе в госпиталь поехала, — и, понизив голос, мать добавила, — золото ее здесь осталось.
— А ну-ка, покажи, какое там золото?
Мать принесла коробочку, завернутую в тряпку. Чилим стал разглядывать содержимое.
«А эти «обручи» как сюда попали? — подумал он, примеряя на пальцы обручальные кольца. — Уж и в самом деле, не выходила ли она замуж?»
— Ну, ладно, мама, спрячь подальше. Эх, хорошо бы в бане помыться, а то что-то чешется с дороги.
Мать ушла хлопотать насчет бани, а Чилим остался в глубоком раздумье. Он радовался, что Надя ездила к матери и помогала ей, что нашелся ребенок.
«Да, — вздыхал он, думая. — А я-то чем помогу матери? Что-то надо делать, куда-то устраиваться па работу. Если бы летом, то хоть рыбу поехал бы ловить, а зимой куда пойдешь? Ну, ладно, что-нибудь придумаем... Все равно без куска не останусь».
Глава двенадцатая
После долгого пути Надя, наконец, на перроне казанского вокзала. В солдатской шинели, с зеленым мешком за плечами и маленьким чемоданчиком в руке, она быстро шла к своему дому, а сердце учащенно билось от быстрой ходьбы и от предстоящей встречи с родными. Вот и дом их — в окнах темно.
«Вот хорошо, видимо, мама с тетей Дусей в лавке».
Но предположение Нади не оправдалось. Обе хозяйки сидели в потемках, сумерничали; мать расположилась на диване, привалилась головой к мягкой, обшитой бархатом спинке и дремала, а тетя Дуся дремала в своем излюбленном кресле-качалке. Поэтому они и не слыхали, как проскользнула в дверь Надя.
— Кто там загромыхал сапожищами? — грубо окрикнула Петровна.
- Солдат с фронта, — так же грубо ответила Надя, снимая мешок.
Мать услышала что-то родное в голосе и тут же вскочила, включая свет.
— Милая доченька!
— Вот и явилась ваша непокорная дочь, — снимая шинель, проговорила Надя.
Она стояла перед матерью, высокая, здоровая, в защитной гимнастерке и такой же юбке, улыбающаяся, с покрасневшими от мороза щеками.
— Настоящий полковник, жаль только, что нет усов. А вот сапожищи-то надо бы сиять, весь паркет исковыряешь, — произнесла Петровна.
— А ты, тетя Дуся, все та же осталась ворчунья, — заметила Надя.
— Да уж, какая была, такая и осталась... А на фронт от жениха никогда бы не убежала.
— Когда я собиралась ехать домой, думала, что о женихе-то вы совсем забыли.
— Хватит тебе, Петровна. Чего прошлое вспоминать, жениха-то давно уже в живых нет, — вмешалась мать.
— А другого еще не успели подыскать? — спросила, улыбаясь, Надя.
— Не до женихов было. Почти половина нашего капитала осталась в банке, взять не смогли, а теперь и все банки прикрыли. Так что все кончено... И торговать не дают, да и нечем, — с грустью в голосе произнесла мамаша.
— Ну что ж, меньше заботы и только, — в утешение сказала Надя.
— Ты-то не охнешь, хоть все забери, — сердито проворчала мать.
На второй день, узнав от дворника, что Чилим вернулся с фронта и отправился в деревню, Надя сразу же решила съездить туда. Она поспешно начала складывать в солдатский мешок гостинцы для Сережи и кое-какие пожитки, снова надевая солдатское обмундирование.
— Что это, непоседа, опять, кажись, в поход собираешься? — спросила мать.
— Поеду в деревню, за Сережкой.
— Куда в такой морозище? Не сидится тебе дома... ворчала мать. — Видимо, тебе не надоела солдатская шкура, али надеть больше нечего?
— Так лучше, не ограбят, — пошутила Надя, закидывая за плечи мешок.
Выйдя за город, Надя часто оглядывалась па дорогу, не догоняют ли подводы, но попутчиков не было. Часто она сходила в сторону и останавливалась, пропуская встречные подводы, которые везли дрова или сено в город. Прошла уже Большие Отары, спустилась на Соляную Воложку. Здесь, в морозной тишине утра, Надя услыхала цокот подков и скрип полозьев — ее догоняла подвода.
— Садись, служивый! — крикнул с саней старик, натягивая вожжи.
— Вот спасибо, подвези немножко, я уплачу, — сказала Надя, присаживаясь на разостланное в санях сено.
— Фу ты, черт побери! — воскликнул старик. — Я ведь думал, солдат идет, оказывается, баба. Небось, ударница?
— Нет, я в госпитале работала.
