— Нет, голубчик, она дома не живет. Как ушла позапрошлой осенью, так с тех пор и не появлялась. Ну, как, совсем, что ли, отвоевались?
— Нет, дядя Агафон, я в отпуск иду, по ранению, — ответил Чилим, направляясь к двери.
— А чего ты торопишься? Посидел бы.
— На постоялый надо, как бы там попутчики не уехали.
— Ну, коли приедешь в город, заглядывай, може, и она вернется.
— Зайду! — крикнул, уходя, Чилим.
— Ишь ты, как крепко вцепились, и водой не разольешь, о ее ищет, она его, и никак не найдут...
Вернувшись на постоялый двор, он сразу же увидел Степаныча.
— Ба, Василий! Домой, что ли?
— Домой! — весело крикнул Чилим, обрадовавшись попутчику.
— Клади мешок от на сани да помоги мне нагрузить товар. Я один на двух подводах, вместе поедем.
Когда выехали за город, Степаныч пересел на сани к Чилиму.
— Ну как, Василий, совсем, что ли, отвоевались?
— Да нет еще, пока по болезни на отдых.
— Чем болеешь, али испанской болезнью?
— Да кто его знает, простыл что ли, валяясь в окопах, или после ранения все не могу еще оправиться.
— Значит, ранен был?
— Два раза. Один-то раз свой офицер пулю влепил.
— Это за что же? — допытывался Степаныч.
— Да просто, видимо, сдуру, пьяный он был.
— Може, не подчинился?
— Нет. Просто так, по пьянке, — не хотел сознаться Чилим.
— А как ты, Василий, думаешь, эта власть так и останется? — перевел разговор лавочник.
— Пожалуй, так и останется. Она с каждым днем все крепнет. На фронте почти все части стали большевистскими, а раз солдаты взялись за это дело, то, как ни говори, они большая сила...
— Да-а, — протянул в раздумье Степаныч. Он, видимо, не ожидал этого услышать от фронтовика. Подобные новости явно не устраивали лавочника. И это было видно по тому, как Степаныч спрыгнул с саней, на которых ехал Чилим, и, выкрикивая злобные ругательства, стал нахлестывать переднюю лошадь. Так, почти без пересадки, Чилим добрался до своей лачуги.
Переступив порог своего дома, Чилим растроганно крикнул:
— Мама!
— Вася! Милый! Жив, мой дорогой! — обливая слезами, целовала сына Ильинична, — Пришел, слава богу.
— Да, как видишь, маманя, — проговорил Чилим, распутывая башлык.
В это время дверь снова открылась, на пороге появился малыш и с порога крикнул:
— Бабушка! Я есть хочу! Развяжи шарф!
— Батюшки мои! Снегу-то сколько привез, отряхивай скорее с валенок-то! — крикнула Ильинична.
Чилим подскочил к малышу, крепко прижал его.
На него пристально смотрели синие глазенки.
— Я сам, — пыхтел малыш, размазывая варежками снег по валенкам. — Мы с Кузькой на санках катались!
— Замерз ведь, полезай скорее на печку! — кричала Ильинична, подталкивая малыша.
— Я не озяб, только ручки, — лепетал малыш, залезая на печку. — Бабушка! Иди сюда!
— Чего тебе еще? — подходя к печке, спросила Ильинична.
— Да ближе, вот так, — Сережа обвил ручонкой шею Ильиничны и зашептал на ухо: — Бабушка, это тот солдат, который нам письма писал?
— Да, — кивнула головой Ильинична. — Ну, ладно, ладно, Сереженька, солдат-то вон с дороги, наверное, тоже кушать хочет.
— Чего вы там уговариваетесь? — спросил Чилим.
— Мне тоже вот такую штуку надо, когда кататься пойду, — показал на башлык малыш.
— Ну-ну, хорошо, милый, я тебе сама подвяжу, — сказала Ильинична и начала пристраивать к отдушине самовар.
За чаем Ильинична совсем повеселела и начала рассказывать деревенские новости, как отобрали гагаринское имение и как его делили в деревне:
— На нашу слободку достался барский бык. Ну, мужики думали-думали, как его делить, продали Хомяку да у него же и самогонки купили. Все перепились, передрались, Да и самого Хомяка чуть до смерти не убили, «Теперь, — шутят, — все в порядке, не обидно, всем досталось поровну, только Хомяку перепало больше...»
— Вот и зря погорячились, что по себе все разделили. Надо было подождать, — ворчал Чилим.
— А чего сделаешь с народом-то?
— Это верно, мама, что с народом трудно совладать. Неужели не нашлось такого человека, который бы мог растолковать, что так делать не надо. Теперь что получилось? Опять все богатеи захватили в свои руки, а бедняку ни шиша. Ну, ладно, хватит об этом, расскажи-ка, как ты без меня жила.
— Всяко пришлось, Спасибо еще добрые люди помогали...
— Вот как! Что-то плохо верится. Кто же это к тебе раздобрился?
— Да хоть и та же Надя. Сколько раз приезжала, и всегда с собой привозит чего-нибудь: то чаю, то сахару, а однажды целый мешок муки прислала со Степанычем. Это когда мы Сереженьку нашли. Наврали тогда ей, что он умер, оказывается, в Теньки отнесли да Пронину подкинули. Оказалось, сын-то твой жив. Вон погляди весь в тебя, вылитый Чилим.
— Ну, ты не знай чего придумаешь, — улыбнулся Василий.
— А чего мне придумывать, — все говорят.
— Ну, если говорят, так, значит, правда, — и подумал: «Нос-то мой, а глаза-то большие, мамкины».
Василий обнял малыша и, целуя в щеку, ласково спросил:
— Ты как, Сереженька, будешь меня звать?
— Дядя солдат!
— Нет, милый, зови меня папкой, и мамка скоро к нам приедет. Вот тогда заживем. Будешь звать папкой?
— А санки мне новые сделаешь?
— Все сделаю, милый.
