— По какому поводу столь бурное веселье? — спросил Эрвин.
Он не знал, как обращаться к Эрне, на “вы” или на “ты”; с одной стороны, она вроде была родственницей, с другой — незнакомкой.
— Не проще ли было бы собрать все крючки вместе?
— Да, действительно, — согласился Эрвин. — Что поделаешь, я человек абсолютно непрактичный.
— Дело не в практичности, а в отсутствии технического мышления, — возразила Эрна. — Практичность — это нечто другое.
— Что именно?
— Например, умение обращаться с деньгами.
— Да, с этим у меня более или менее порядок, долгов я не делаю.
— А я с ними в свое время намучилась. Доходы были нерегулярные, иногда удавалось заработать сразу относительно большую сумму, я ее быстро растрачивала и потом почти голодала. Только постепенно научилась вести хозяйство. Сейчас этих проблем уже нет, теперь я получаю зарплату.
Эрна подчеркнула слово “этих”. Означает ли это, что теперь у нее другие проблемы, подумал Эрвин, но спросить постеснялся, а сказал вместо этого:
— Если я правильно помню, вы художница?
Краем глаза он заметил, что Эрна покраснела.
— Художница — это слишком сильно сказано. Художником был мой отец, да-да, он им действительно был. Я всего лишь его уменьшенная копия. Раньше рисовала рождественские открытки, а теперь плакаты для первомайской демонстрации. Как-то ведь надо жить.
Разговор прервался, Эрвин не знал, как его продолжить, и некоторое время они работали молча. Следующие занавески он вешал по рекомендации Эрны и убедился, что так в самом деле удобнее.
Они почти завершили работу, когда со двора послышался шум мотора, и Эрвин, выглянув, увидел, что к мызе подъезжает грузовик, в кузове которого сидят мужчины в пилотках.
— О господи, за кем они приехали? — услышал он испуганный голос Эрны.
— Почему вы думаете, что у них такие зловещие намерения? — прикинулся Эрвин храбрецом, хотя и у него упало сердце: что могло понадобиться красноармейцам в Лейбаку?
— Мою соседку увезли именно так, средь бела дня.
Итак в Латвии дела не лучше, чем у нас, подумал Эрвин, внимательно следя за машиной. К амбарам та не свернула, а подъехала прямо к дому и остановилась. Открылась дверца кабины, и, когда Эрвин увидел, что оттуда вылезает Виктория с младенцем на руках, Петером то бишь, он тихо засмеялся. Его веселость еще более возросла, когда красноармейцы спустили из кузова на землю Вальдека и Монику. Последним слез Арнольд с двумя большими узлами.
— Это моя сестра со своим семейством, — объяснил Эрвин Эрне. — Они должны были приехать на машине другого зятя, но, наверное, не получилось, и они обратились за помощью к Ворошилову. А вы еще боялись, что за кем-то приехали!
Он быстро воткнул последний крючок и спрыгнул.
— Пойдемте, я вас познакомлю с сестрой.
Оказалось, что Лидии пришлось остаться в Таллине, что-то на работе, какие-то срочные дела, потому Виктория с Арнольдом решили приехать на поезде. Они послали телеграмму, но та, как видно, не дошла, и на станции они обнаружили, что их никто не встречает. Добираться до Лейбаку пешком они, конечно, не могли, кроме младенца на руках и двух малышей у них с собой было еще и немало вещей, после дня рождения Виктория с детьми собиралась остаться на мызе отдыхать.
— Около станции стоял только грузовик с солдатами, Виктория подошла, спросила, в какую сторону они едут, и, когда выяснилось, что в нужную, стала клянчить, чтобы нас подвезли. И они согласились, у русских все-таки широкая душа, — рассказал Арнольд, посмеиваясь.
Виктория поглядывала на Эрвина многозначительно, явно хотела о чем-то переговорить, и, когда мать переняла у нее Петера, она отвела брата в сторону.
— Эрвин, звонил Сообик, спрашивал, не знаю ли я, где ты.
— А в чем дело?
Он сразу насторожился, для чего, спрашивается, он так срочно понадобился коллеге и старому партнеру по бриджу.
— У него неприятности. Он не прошел в адвокатуру. Его не утвердили.
Кровь хлынула Эрвину в голову — еще одна дурная новость!
— И как ему объяснили, почему он не подходит?
— Никак не объяснили, потому он и позвонил, думал, что, может, тебе удастся выяснить.
— Да, конечно, в понедельник же займусь.
