В воротах Эрвин оглянулся: отец и мать стояли, обнявшись, на крыльце и смотрели ему вслед. Отец поднял руку и помахал, и Эрвин махнул ему в ответ. Потом телега свернула на мызовскую аллею, и родители исчезли из виду.
Глава пятая. Председатель Совнаркома
Черный “Паккард”, как всегда, ожидал перед домом. Сталин сам открыл дверцу, никто даже не пытался распахнуть ее перед ним, он это запретил. Он что, инвалид, не может повернуть ручку? На самом деле он им в какой-то степени и был, с детства, когда на него на полной скорости наехал фаэтон, но никогда из-за этого не делал себе поблажек, наоборот, всегда скрывал свой дефект. Он не был нытиком! Если у него в молодости и случались моменты слабости, то после ссылок с ними было покончено. Особенно после последней, в Туруханск, там он получил такую закалку, после которой уже ничего не страшно. Даже своему злейшему врагу — то бишь Троцкому — он не пожелал бы подобного наказания. Да ведь Троцкий в такие места и не попадал, ловкий еврей, всегда умел выкрутиться, вот и в качестве последнего убежища выбрал себе теплую Мексику, думал, что в такой дали будет в безопасности — ошибся дурачок, не было на земном шаре места, где карающая рука Сталина не настигла бы предателя.
Забравшись в машину, он откинул жесткое боковое сиденье и уселся, мягкие задние так и остались пустыми — он был равнодушен к удобствам, при необходимости мог бы поехать в Кремль в кузове грузовика. Революционер, который начинает вить себе уютное гнездышко, уже не революционер. И так его жизнь стала заметно комфортнее, чем лет тридцать назад, ему больше не приходилось таскаться по России в вагонах, воняющих махоркой, потом и грязью. Вот ими он был действительно сыт по горло, а особенно попутчиками, среди тех всегда находился какой-нибудь зануда, который принимался рассказывать свою биографию, хотя его никто не спрашивал; для чего ему эти биографии? Он всегда любил одиночество, даже в молодости, возможно потому, что был единственным ребенком.
— Можно ехать? — спросил севший рядом с шофером Власик.
— Можно.
Власик подал знак, и кортеж тронулся — впереди “Форд”, за ним “Паккард”. Раньше Сталин ездил в Кремль без сопровождения, но после убийства Кирова ему настоятельно рекомендовали усилить охрану, и он не стал спорить. В конце концов, все возможно, людей, которые его ненавидели, хватало, как среди троцкистов, так и среди генералов... Впрочем, генералы в сущности тоже были троцкистами, кто их в свое время рассадил по тепленьким местечкам, не Троцкий? Конечно, маловероятно, что среди них найдется некий безумный смельчак, который рассчитается с ним ценой собственной жизни, на самом деле вся эта компания отличалась редкостной трусостью, но береженого бог бережет, а что касалось охранников, то их молчаливое присутствие Сталину не мешало.
Путь был недлинным, скоро они въехали в город. Сталин с гордостью разглядывал проплывавшие мимо дома — да, именно о такой Москве он и мечтал. Ему довелось попутешествовать по Европе, в командировки ездил по партийным делам, сам он об этом не просил, и всякий раз он удивлялся, за что, спрашивается, расхваливают все эти европейские города. Лондон, Париж, Берлин — все они его разочаровали, особенно Париж с его вычурной архитектурой. Лувр и вовсе вызвал у него приступ смеха, он ожидал чего-то величественного, как-никак, а королевский дворец, но когда увидел, счел сначала, что это какая-то вспомогательная постройка, казарма или конюшня — несчастных два с половиной этажа. Уже тогда он подумал: была бы моя воля, я бы построил совсем другой город, с огромными площадями, просторными улицами и высокими зданиями. И вот он, этот город, стоял. Немало было и домов в лесах, работа далеко не завершена, она будет продолжаться, пока не обновится вся Москва. Заводы вон из центра, вместо них библиотеки и дома культуры, театры и кино, а под землей — такое метро, по сравнению с которым лондонское покажется кротовой норой.
Что его раздражало, так это усатая рожа, которая пялилась на него с фасадов через каждые сто метров. Мало ему разглядывать ее в зеркале! Больше всего Сталина злило, что художники старались его приукрасить, ретушировали, замазывали оспу — чего ради? Мужчина есть мужчина, и его ценность не измеряется гладкостью морды. Разве хоть одна русская женщина отказала ему из-за рубцов на лице? Они падали к нему в объятья, как подкошенные, и не только теперь, когда это можно было объяснить его положением, нет, они с готовностью отдавались ему всегда, даже тогда, когда он был всего лишь Коба, один большевик из многих или, вернее, немногих, поскольку много их не было никогда.
